— Терпи, речник, атаманом будешь, — проворчал старик, ловко бинтуя руку сухой холстиной. — Зато гниль не пойдет, а она может, учитывая, сколько раз твоя рана расходилась. И запомни, если не дашь ей зарасти — точно подцепишь что-нибудь и сгоришь тогда в лихорадке.

Закончив с перевязкой, он сел на лавку напротив. Оперся локтями о колени, буравя меня внимательным взглядом. В полумраке избы его лицо казалось узловатым, словно старый корень.

— Ты хорошо дрался, Кормчий, — произнес он медленно. — Хитро.

Я поднял на него глаза. Голова кружилась, но взгляд старика требовал ответа.

— Спасибо, Щукарь. Ты единственный здесь, кто не ждет моей смерти.

— Может, и не жду, — усмехнулся он в усы. — Но и спину подставлять не спешу. Времена нынче такие… гнилые.

Он помолчал, слушая треск поленьев.

— Ты убрал Крыва. Это сильно. Но ты понимаешь, что Волк теперь спать не будет? Ты ему всю игру поломал. Он теперь тебя не за мусор считает, а за угрозу.

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

Щукарь подался вперед, понизив голос:

— А еще я видел, как ты это сделал. Там, в воде. Ты ведь не просто быстрый. Ты уклонялся от ударов еще до того, как он замахивался. Будто река тебе нашептывала.

Я не ответил сразу. Смотрел на пляшущие языки пламени в очаге и думал. Сейчас момент истины. Щукарь — не дурак, он видит больше других, но правду о «другом мире» он не поймет. Посчитает за одержимого или сумасшедшего. Значит, играем старую карту, но играем искренне.

Я повернулся к старику и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Я не знаю, как я это сделал. Я… старик, правда ничего не помню.

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Что значит — не помнишь? Совсем?

— Не помню, откуда я. Не помню, как сюда попал. Кто я был до этого. — Я говорил медленно, позволяя настоящей, смертельной усталости пропитать каждое слово. — В голове — только обрывки. Боль. Холод. Рёв воды и глухой удар…

Я замолчал, давая ему взвесить мои слова.

Щукарь сверлил меня взглядом. Он искал фальшь, но фальши не было — я действительно не помнил прошлого этого тела.

Наконец он медленно кивнул, принимая ответ.

— Не диво, парень, — проворчал он, откидываясь спиной к бревенчатой стене. — Река тебя крепко приложила. Головой о камень — и имя забудешь, и мать родную.

Он помолчал, глядя в огонь, словно решая, стоит ли говорить лишнее.

— Мы нашли тебя на Косе, ниже по течению. Три седьмицы назад. Ты лежал в камышах, полутрупом. Весь синий, избитый, тряпье в лохмотья.

Щукарь криво усмехнулся:

— Волк хотел тебя сразу прирезать, чтобы хлеб зря не переводил. Говорил — не жилец, только возни с тобой.

Я кивнул. Это многое объясняло. И отношение Волка, и мою конуру в самом начале.

— Но Атаман велел оставить, — продолжил Щукарь. — Сказал: «Не трогать. Если сам выкарабкается — значит, удачливый, а удача нам нужна». Тебя кинули в сарай, дали еды, воды, отварами напоили…Ну а дальше ты сам знаешь. Выжил.

— Три седьмицы… — пробормотал я.

Значит, я здесь около двадцати дней или больше. Срок небольшой, но достаточный, чтобы тело зажило, а мозг «обнулился» для новой личности. Легенда идеальная.

— Река память отшибла, — рассудительно произнес старик, — а вот руки помнят. Мастерство, оно в крови, его дубиной не выбьешь.

Он снова подался вперед, и его взгляд стал острым:

— Ты ведешь ушкуй так, будто родился с потесью в руке. Ты воду читаешь, как открытую книгу. Такому за месяц не учатся, малёк. Это годы.

Щукарь понизил голос до шепота:

— Может, ты был купеческим кормчим? Или беглым ушкуйником? А может…

Он не договорил, но я понял. «Может, ты кто похуже».

— Не знаю, — честно ответил я. — Руки делают сами. Я просто… вижу, как надо.

— Значит, Река дала тебе эти руки взамен памяти, — кивнул Щукарь. — Я верю. Вода, она должница честная: если что-то забирает, то что-то и дает.

Я смотрел на огонь, переваривая его слова. Легенда складывалась идеально. Я — человек с реки, «обнуленный», но с навыками мастера. Объяснение простое, понятное местным, и проверить его невозможно.

— Значит, я никому не говорил? — уточнил я. — О том, что не помню ничего?

Щукарь покачал головой:

— Нет. Ты вообще молчал как рыба. Дичился. Смотрел волчонком. Атаман решил, что ты осторожный. Волк решил, что ты лазутчик или беглый каторжник. А я… — он усмехнулся в бороду, — я решил, что ты просто пытаешься понять, куда попал.

Я кивнул. Молчание — золото, особенно когда не знаешь правил игры.

— Почему сейчас заговорил? — Щукарь прищурился. — Мог бы и дальше молчать.

Я встретил его взгляд:

— Потому что слепой долго не живет. Я не помню, кто я был, но знаю, кто я есть сейчас. Мне нужно знать расклады, чтобы не получить нож в спину.

Щукарь медленно кивнул:

— Умно. Ты прав. Слепому здесь не место. Особенно такому, как ты.

Он встал, кряхтя, подошел к очагу, подбросил полено. Пламя весело лизнуло сухую древесину, выхватив из полумрака сети по углам. Старик вернулся на лавку, устроился поудобнее.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Что знаю — не утаю.

Я сделал глубокий вдох. Горячка боя ушла, уступив место ясности.

— Расскажи мне, старик, — начал я тихо. — Где мы? Кто эти люди? Кто такой Атаман на самом деле? И почему Волк так меня ненавидит? А ещё зачем вы меня с собой взяли тогда, когда вас на завал понесло?

Щукарь хмыкнул, откинулся на стену:

— Вопросов много. Ну, давай по порядку. Мы в «Гнезде». Это наша нора. Здесь мы живем, зимуем, чиним ушкуй, храним добро. Отсюда ходим в рейды по большой воде. Мы — «вольные люди». Ушкуйники. Живём тем, что Река даёт. Щиплем караваны, берем купцов. Такой наш промысел.

Я кивнул. Это я и так понял, но услышать подтверждение было важно.

— Атаман, — продолжил Щукарь, — наш вожак. Бурилом. Его слово — закон. Он мужик умный, тертый. Не лезет в пекло зря, как некоторые горячие головы, но и своего не упустит. Он уважает только одно — результат.

Старик ткнул в меня пальцем:

— Потому он тебя и не осаживает, хотя ведешь ты себя дерзко. Ты даешь результат. Атаман это видит.

Щукарь посмотрел на меня прямо, без тени улыбки:

— Ты провёл нас через Змеиные Зубы без единой царапины на борту. То что Крыв сделал не в счёт. Ты учуял караван ночью. Удержал ушкуй в свалке, пока они работали железом. И ты уделал Крыва — матерого головореза — один на один.

Старик снова ткнул в мою сторону узловатым пальцем:

— Атаман это видит и ценит. Уж поверь мне, Бурилом чует выгоду, как старая щука — подранка.

— А когда я подыхал в той халупе… — я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. — Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.

Он говорил жестко, рубя правду:

— Лишний рот — это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы — стал человеком. Такой закон. Обижаться на это — все равно что на зиму обижаться.

Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.

— Понятно. А Волк? — спросил я, меняя тему. — Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?

Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:

— Волк — это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора — из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас — грязью под сапогами.

Он помолчал, глядя в темноту угла, потом добавил:

— Волк метит на место Атамана. Это знают все, и Бурилом знает. Волк ждёт, когда Атаман постареет, ослабнет или ошибётся в крупном деле. Тогда он кинет вызов и заберет власть.