Дар в голове взвыл дурным голосом, но путь там всё же был. Тонкий, как лезвие бритвы. Вдоль самого левого берега, где вода, жестко отброшенная от скалы, на какой-то миг замирала, прежде чем рухнуть в крутящуюся бездну.

— Правый борт — полхода! Левый — рви на себя! — заорал я до кровавых пятен в глазах. — К берегу! Жмись к скале!

Ладья неохотно, со скрипом дерева, начала заваливать нос. Мы пошли к спасительной стене, но корму… корму начало неумолимо слизывать вправо. Прямо в эту чёрную пасть. Я почувствовал, как рулевое весло налилось свинцом. Дурная тяга водоворота вцепилась в наш киль.

— Левый — руби воду! — я почти висел на черенке. — Жить хотите⁈ Греби!

Гребцы левого борта, косясь на вращающийся в двух шагах от них ад, заорали от ужаса и навалились на весла так, что древки изогнулись дугой. Мы ползли по самой кромке. Слева — скользкая стена, справа, на расстоянии вытянутого багра — ревущая, черная воронка.

Ушкуй опасно накренился на правый борт, втягиваемый силой крутояра. Ледяная вода плеснула через край, окатив кольчужников. Кто-то заскулил от страха. Шпангоуты затрещали так громко, словно гвозди начали вылетать из пазов. Мои руки сводило судорогой, мышцы горели огнем, но я держал корму, не давая ей сорваться за грань.

Мгновения растянулись в бесконечность. Водоворот, не получив свою добычу, разочарованно плюнул нам вслед пеной. Хватка ослабла. Ладья выровнялась, спрыгивая с речного лезвия на ровный поток.

Поворот остался за спиной. Впереди лег прямой участок — сумрачный каменный коридор. Вода здесь шла быстро, но гладко, без воронок и ям.

Но мужики не праздновали. Они сидели мокрые, серые лицом, глядя на проносящиеся скалы расширенными глазами. Они только что заглянули в пустые зенки смерти.

Руки гребцов ходили ходуном, груди тяжело вздымались, но теперь в их взглядах, брошенных на меня, читалась уверенность в пацане на потеси.

Они до конца поверили Кормчему.

Сидящий на подхвате Щукарь судорожно нащупал на груди деревянный оберег, размазывая по бледному лицу ледяную пену пополам с потом.

— Духи речные… — прохрипел старик, ошалело оглядывая бурлящую позади мясорубку. — Клыки-то старые стоят, а вот дно меж ними ледоходом в кашу перепахало! Вон там раньше чистая вода шла, а нынче глыбы намыло, буруны кипят!

Он сплюнул за борт через левое плечо и с суеверным ужасом покосился на меня, а потом на сгорбленную спину бывшего кормчего.

— Закрылась старая тропа, Ярик. Наглухо закрылась. Если б нас Крыв по памяти туда повел — в щепки бы разлетелись о новые камни… Прав Атаман. Ох, прав.

Я его слушал краем уха, концентрируясь на пути.

— Ровный ход! Не рвать такт! Осталось чуть!

Мужики стиснули зубы и ударили дружнее. Ушкуй рванулся вперед, набирая спасительную скорость. Мы неслись по прямому желобу под глухой аккомпанемент воды.

Стемнело окончательно. Река стала черной смолой, а гребни пены — грязными лохмотьями.

Впереди нас ждал Финал.

Трезубец.

Три исполинских каменных столба торчали из пучины неровными обелисками. Один — ровно по центру, рассекая весь поток надвое, как клин дровосека. Два других — по краям, сжимая русло в тиски.

Вода здесь сходила с ума. Стиснутая камнями, она вздымалась горбами, бесновалась, бросаясь от стены к стене. Пройти этот ад — не просто мастерство. Это бросок костей с самой судьбой. Нам нужно было протиснуться в игольное ушко — поймать узкую струю живой воды аккурат между центральным «клыком» и левой скалой. Аршин вправо — и мы раскроим нос о центральный камень. Аршин влево — размажем левый борт по боковой стене.

Я выкрутил чутье до предела, до тупой боли за глазами. Осязал каждую струйку, каждый гнилой завихрень перед носом.

— Внимание! — мой рык еле пробился сквозь грохот Трезубца. — Самый малый! Держать центр!

Ладья начала вползать в пасть каменного мешка. Скалы нависли, намертво перекрыв небосвод. Гул стоял чудовищный. Бурлящая вода била в скулы ушкуя, пытаясь сбить курс. Я гасил эти рывки мгновенными командами:

— Правый — малый гребок!

— Левый — табань!

— Ровно держать!

Мы скользили по лезвию ножа. Черная туша центральной скалы надвигалась прямо на нос, заполняя собой весь мир. Нервы звенели, как перетянутая тетива.

Вот она, спасительная щель.

Ещё два удара весел. Ещё один рывок…

И в этот миг, когда мы уже повисли над бездной, случилось то, чего не ждал никто. Я всем телом, через потесь и дрожь палубы, почуял подлый, грубый сбой в ритме. Намеренный удар веслом в противоход.

Дар безошибочно высветил гниду.

Левый борт. Средняя банка. Крыв.

Вместо того чтобы выполнять команды, удерживая нос лодьи в узком коридоре, он вложил всю свою бычью дурь и рванул лопастью вперед. Сработал как подлый лом.

Этот единственный гребок сломал всё. Он чуть сбил угол лодьи, подставив скулу под бешеную струю и уже сама вода, подхватив ошибку, мгновенно швырнула нос ушкуя вправо. Прямо на центральный гранитный «клык».

Время растянулось. Я смотрел, как смертоносная скала летит нам навстречу, и отчетливо понимал: сейчас нас перемелет в фарш вместе с деревом.

— ПРАВЫЙ — ТАБАНЬ!!! — мой отчаянный вопль разорвал грохот порогов.

Я бросил всё своё тело на рукоять потеси. Навалился на дерево грудью, плечом, выкручивая дурной вес летящей махины. Рукоять уперлась, словно вросла в камень. Вода давила на перо руля с чудовищной дурью.

В плече сухо хрустнуло. Рана на предплечье, перетянутая Щукарем, лопнула. Горячая липкая кровь мгновенно пробила рукав и густо брызнула на древесину. Пальцы скользили в собственной юшке, но я вцепился в руль мертвой хваткой, мыча от боли и натуги.

Поворачивай, сука! Поворачивай!!!

Правый борт, чуя смерть, судорожно ударил веслами назад. Руль со стоном поддался. Ушкуй дернулся в судороге. Корму занесло, и нос отвернул от лобового удара буквально на толщину ладони.

Но уйти чисто мы уже не смогли.

Удар.

КР-Р-РАК!

Звук был такой, будто великану перебили хребет дубиной. Ушкуй с размаху влетел скулой борта в скалу. Нас тряхнуло с такой силой, что мужики кубарем посыпались с банок. Дерево визжало по мокрому граниту, во все стороны брызнула острая щепа. Длинная, выворачивающая нутро дрожь прошла по всему килю — от носа до самой кормы. Казалось, прямо сейчас треснут швы, и ледяная река хлынет под ноги.

Но мы проскрежетали. Бешеный ход и отбойная струя протащили нас сквозь ушко Трезубца, обдирая обшивку. Ещё секунда леденящего скрежета — и мы вырвались.

Рев воды как отрезало, он остался за спиной. Ушкуй выплюнуло на спокойную, широкую гладь вечерней реки. Ладью крутило и качало, но она не хлебала воду. Днище выдержало.

Я отпустил руль. Он сам выскользнул из окровавленных, дрожащих ладоней. Меня шатнуло к борту. Ноги сделались ватными, в глазах плавали черные мушки.

В гудящей голове билась одна мысль:

Он же с нами на одних досках сидит. Он что, решил сдохнуть?

Я поднял тяжелый взгляд на сгорбленную спину Крыва и всё понял.

Нет. Топиться он не собирался. Его задумка была куда подлее. Он хотел, чтобы ушкуй просто цепанул скалу. Чтобы треснула дубовая обшивка, мужики попадали с банок и началась паника. Тогда бы Атаман увидел: хваленый щенок-кормчий не сдюжил, разбил ладью в первом же серьезном деле.

Он хотел украсть мою победу. Смешать меня с дерьмом на глазах у стаи. Крыв — битый речник, он был уверен, что рассчитал силу тычка. Хотел лишь мазнуть бортом по камню. Тупая ярость залила ему зенки. Ради своей гнилой гордости он поставил на кон тридцать жизней, просто не поняв своей скудной башкой, что на таком бешеном ходу его «тычок» веслом мог похоронить нас всех под Трезубцем.

Тварь.

Моя кровь текла по пальцам, собираясь в тяжелые капли.

Кап. Кап. Кап.

На палубе стояла звенящая тишина. Никто не проронил ни слова. Слышалось только сиплое, загнанное дыхание тридцати мужиков да плеск воды о борта.