Ждал приказа? Или просто прощупывал границы, прикрываясь мнимой неуклюжестью?

Волк даже не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом подернутый сумраком берег. Только на следующий удар сердца коренастый неохотно вложился в гребок как надо. Всего один миг задержки — жалкая заминка, которую так легко списать на усталость или скользкое дерево, но на стремнине она едва не стоила нам жизни.

— В такт, суки! — заорал Бугай, не оборачиваясь. — ТАБАНЬ!

Я всем весом навалился на рукоять рулевого весла, помогая развороту. Корму нужно было бросить вправо, нос — влево. Левая рука полыхнула огнем, боль прострелила мясо до самых пальцев, но я лишь процедил ругательство. Ослаблять хватку нельзя.

Ушкуй отзывался тяжело.Топляк приближался неумолимо. Дар рисовал его четко: черное бревно под водой, нацеленное острым обломком прямо в дубовые доски.

Пять саженей… Две…

— НАВАЛИСЬ, ГАДЫ! — в голосе Щукаря прорезался настоящий страх. «Чёрная кость» рванула весла так, что уключины хрустнули. «Белые» тоже нажали — помирать дураков не было.

Ушкуй резко, с глубоким креном рыскнул влево. Смертоносная коряга пронеслась по правому борту. Я «почувствовал», как она скользнула буквально в локте от обшивки.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как дрожат от дикого перенапряжения руки. В груди клокотала злость.

Я перевел взгляд на правый борт. Тот самый коренастый боец со шрамом продолжал грести с невозмутимым лицом. Ни один мускул на его ряшке не дрогнул, словно не он только что чуть не пустил всех нас на дно своей игрой в дурачка.

Кулаки чесались. Хотелось бросить руль и выбить ему зубы, но я одернул себя. Атаман запретил пускать кровь до конца похода. Прямой мордобой сейчас сыграет на руку Волку. Но и глотать это дерьмо молча я не собирался.

— Эй, шрамованный, — мой голос разорвал тишину.

Боец медленно повернул голову. В его глазах плескалась наглая насмешка — мол, что ты мне сделаешь, я просто весло не удержал.

— Еще раз у тебя весло в руках «скользнет», — произнес я негромко, но так, чтобы слышала вся ладья, — я ушкуй так доверну, что следующий топляк пропорет борт прямо под твоей жопой.

Я не отрывал от него взгляда, намертво сжимая руль.

— Атаман запретил резать своих, но если река заберет криворукого ублюдка, который не умеет держать такт — с Кормчего спроса нет. Греби ровно.

Насмешка в глазах бойца дрогнула. Он сжал челюсти, собираясь отвернуться, но тут с носа донесся голос Атамана.

— Кормчий дело говорит.

Бурилом подошел ближе. Он не орал, но в звенящей тишине его бас пробирал до костей. Вожак смотрел прямо на коренастого.

— Река кривых рук не прощает. Еще раз хватка на весле ослабнет — я тебе обе кисти по самые локти отрублю. Чтоб больше не скользили. Ты меня понял?

Коренастый побледнел так, что шрам на губе стал казаться черным. Вся его напускная дерзость слетела в один миг.

— Понял, Атаман, — хрипло выдавил он и намертво вцепился в деревянный валёк.

Волк стоял рядом с Буриломом, сжав кулаки, но не проронил ни слова. Крыть было нечем. Атаман только что впрягся за свой корабль и за дисциплину, а против этого не попрешь. Гнус глянул на меня через плечо и радостно оскалился.

Я сделал вдох, загоняя остатки ярости поглубже.

Веди ладью. Ты только что показал им зубы, а вожак показал, что эти правила едины для всех.

Воздух на палубе аж звенел от напряжения. Разговоры сдохли окончательно. Слышался только мерный плеск воды, натужный скрип уключин да тяжелое дыхание мужиков. Иногда кто-то глухо кашлял или сплёвывал за борт, но голоса больше никто не подавал. Даже Гнус, который обычно любил перекинуться шуткой, теперь молчал, угрюмо налегая на весло в паре с мрачным Рыжим.

Вскоре река стиснула нас в своих объятиях еще крепче. Русло сузилось, берега придвинулись вплотную — до них теперь было не больше полусотни саженей. Течение набрало мощь, вода забурлила, подхватила ушкуй и понесла его вперед с такой дурью, что гребцам почти не приходилось рвать жилы — лишь подправлять курс короткими гребками.

Прибрежный лес стал гуще и чернее. Мохнатые лапы елей нависали над самой водой, почти касаясь глади. Их тени ложились на реку чернильными пятнами, сливаясь с ночной мглой.

Щукарь, улучив спокойную минуту, неслышно подошел к корме. Он оперся о борт рядом со мной и уставился в темноту.

— Тяжко тебе придётся, парень, — проронил он едва слышно, так, чтобы ветер унес слова прочь от чужих ушей. — Волк обиды не глотает и свора его не простит.

— Знаю, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от реки.

— И что делать думаешь?

— Доживу до берега — там и подумаю.

Щукарь хмыкнул, качая головой:

— Лютый ты. Как волчонок, что на медведя скалится. Либо загрызешь, либо хребет тебе переломят.

— А ты на кого ставишь, дед?

Он помолчал, искоса буравя меня оценивающим взглядом. Потом криво, без веселья усмехнулся в бороду:

— На тебя, Малёк. Ты от рабской скамьи до кормила за три дня взлетел. Зубы прошел, людей сохранил. Крыва сломал, и Атаман тебе слова поперек не сказал. Значит, есть в тебе стержень. Вопрос один — не треснет ли он дальше.

Он по-отечески хлопнул меня по спине и принялся заново обрабатывать мою руку, ругаясь под нос, а потом, шаркая, отошел к своему месту.

Я остался один на один с рекой. Поток нес нас дальше, к цели. Я вел корабль, выкрикивая команды, когда нужно было увернуться от опасности.

— Левый борт — полхода! Камни по правую руку!

— Правый борт — навались! Держим стрежень!

— Оба борта — ровный ход!

Каждый приказ я отдавал четко, жестко, перекрывая шум воды. Больше саботажа не было. Белая кость успокоилась.

Вскоре Дар снова шевельнулся внутри. Я «увидел» перемену: мы выходили из протока на большую реку, которая впереди раздваивалась. Основное русло широкое и глубокое уходило прямо, но слева от него отделялся узкий, неприметный проток, почти полностью скрытый густыми зарослями ивняка. Течение там замирало, вода становилась ленивой и спокойной.

Бурилом почувствовал это тоже — может, заметил, как изменился характер воды, а может, просто узнал знакомые места. Он прошел к корме, тяжело ступая по настилу, и остановился рядом.

— Впереди развилка, — утвердительно произнес он. — Основное русло и рукав влево. Чуешь?

Я кивнул. Атаман прищурился, всматриваясь в берег впереди, но глазами там было не разглядеть ничего — вечерний сумрак надежно прятал берега.

— Далеко до него?

— Версты полторы, — прикинул я. — Скоро будем.

— Добро. — Он выпрямился. — Веди нас в проток и подыскивай место для стоянки, чтобы с русла видно не было. Там встанем на ночлег, укроемся. Утром будем ждать купцов — они как раз на рассвете мимо пойдут. Уяснил?

— Уяснил, атаман.

Он кивнул и развернулся к команде. Его властный голос раскатился над ушкуем:

— Слушать всем! Готовимся к стоянке! Кормчий ведёт нас в затон — там заночуем! Гребцы — держать ритм, не сбиваться! Как встанем — маскировать ушкуй, выставить дозоры. Утром — дело!

Ватага зашевелилась. Люди выпрямляли спины, потягивались, разминая затекшие мышцы в предвкушении скорого отдыха. Атаман вернулся на нос и встал рядом с Волком, а потом что-то бросил ему негромко — слов я не разобрал, но видел, как Волк коротко кивнул, не оборачиваясь.

Я держал курс, направляя ушкуй к развилке. Река сама несла нас вперед, течение было попутным и сильным. Над головой холодным огнем горели звезды, отражаясь в черной воде тысячами серебряных искр. Стремительно темнело. Ветер почти стих.

Развилка приближалась. Теперь я «видел» её не только Даром, но и глазами — слева от стремнины нашеося провал устья, занавешенный плакучими ветвями ивняка. Идеальная нора, чтобы спрятать хищника перед прыжком.

— Левый борт — табань! Правый — навались! Поворачиваем!

Щукарь рявкнул команду эхом. Ушкуй послушно начал описывать дугу, нос качнулся влево, к зарослям. Я налег на рулевое весло, помогая корме зайти по правильной дуге.