У наковальни высился Микула — широкоплечий мужик с седой гривой. Его мощные руки, сплошь покрытые белесыми шрамами от окалины, ритмично обрушивали тяжелый молот на багровое железо.

Я замер у порога. Рубаха тут же намокла и прилипла к хребту. Микула не повел и бровью. Он держал заготовку клещами намертво, а молот плющил её с оглушительным звоном.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Я ждал. Говорить мастеру под руку — верный способ получить клещами в лоб.

Микула закончил и с шипением сунул багровое железо в бадью. В закопченный потолок ударил столб пара. Только тогда кузнец вытер ладони о засаленный кожаный фартук и исподлобья глянул на меня.

— Заблудился, приблуда? — буркнул он, берясь за мехи. — Кухня в другой стороне.

— Мне нужно железо, мастер, — бросил я, перекрывая гул пламени. — И твой молот. Атаман дал добро.

Микула замер, а потом медленно повернулся всем своим медвежьим корпусом.

— Атаман, значит? — он смачно сплюнул в опилки. — И что такому важному гусю понадобилось? Меч-кладенец выковать? Или кольчужку по размеру ушить?

Яда в его голосе хватило бы на десяток стрел.

— Скобы, — ответил я, пропуская насмешку мимо ушей. — Длинные. Нужно стянуть сломанные доски борта. И помощь с клиньями.

Кузнец фыркнул и с грохотом швырнул клещи на верстак:

— Ишь, прыткий. Вчера из грязи вылез, сегодня уже корабел. Ты хоть раз молот в руках держал, сопляк? К наковальне знаешь, с какой стороны подходить?

— Не держал, — честно ответил я, шагнув ближе к огню. — И не собираюсь учить тебя твоему ремеслу. Ты лучший кузнец в Гнезде. Я не скажу, как ковать. Я скажу, что именно нужно ладье, чтобы она не пошла на дно. Моя задумка — твоя работа.

Микула прищурился. Грубая лесть вперемешку с наглостью сбила с него спесь.

— Задумка… — протянул он, уже без злобы. — Ну, показывай. Но если это блажь — вылетишь отсюда вместе со своими железками.

Я взял из дровенника широкий кусок бересты, взял с верстака кусок угля. Быстро набросал две доски борта, а поперек них — жирную П-образную линию. Кузнец навис надо мной, скептически скрестив обожженные руки на груди.

— Скоба, — сказал я. — Прошьет обе доски насквозь. Изнутри загнем концы и вобьем обратно в дуб.

Я протянул ему чертеж.

— Пакли мало, Микула. На волне борт дышит. Доски трут друг друга, любую конопатку выжуют. Железо стянет их намертво, как шов на ране, а поверх уже зальем смолой.

Кузнец взял бересту. Нахмурился.

— Как шов, значит… — пробормотал он. — Смысл есть. Железо не даст дереву играть.

Он поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло удивление.

— А клинья куда? Тоже в борт?

— Для мачты, — покачал я головой. — Гнездо расшатано. Надо расклинить, иначе на порогах вывернет с корнем.

Микула хмыкнул, возвращая чертеж:

— И про мачту углядел… Ты слишком много знаешь для «малька». Откуда понимание-то? Опять скажешь — духи речные нашептали?

Я усмехнулся. С мастером надо говорить как мастер.

— У дерева и железа свой язык. Я просто умею слушать. Дерево просит клина, а порванный борт — железа.

— Язык, значит… — Микула криво ухмыльнулся. — Складно звонишь, но если твои скобы на волне лопнут — я Атаману скажу, что это ты металл запорол.

— Договорились, — кивнул я. — Если лопнут — я пойду раков кормить. А если удержат — с тебя нож. Хороший.

Микула прищурился, оценивая дерзость, а потом лающе захохотал:

— Ишь ты! Ладно. Будут тебе скобы.

Кузнец развернулся к горну и навалился на мехи. Пламя взревело ярче, выжигая остатки кислорода. Микула сунул толстый прут в угли и замер в ожидании.

В темном углу кузни жался тощий мальчишка-подмастерье, перемазанный сажей. Он пялился на меня широко раскрытыми глазами, будто я был лешим, вышедшим из чащи.

Микула выхватил из огня слепящий, раскаленный добела металл. Бросил на наковальню и обрушил молот.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Тяжелый молот с оглушительным лязгом обрушился на наковальню. Багровое железо брызнуло искрами, неохотно расплющиваясь под безжалостными ударами.

— Ширина? — гаркнул Микула, не сбивая ритма.

Я подошёл ближе к жару:

— С ладонь. Буквой «П» и ножки тяни длиннее. С запасом.

Кузнец замер, опустив молот:

— На кой-ляд длинные? Борт-то тоньше.

— Хочу прошить насквозь и загнуть концы изнутри, — пояснил я. — Чтобы встали как мертвые заклепки. Вобьешь просто так — на порогах расшатает и выплюнет, а с загнутыми — хрен вырвет.

Микула хмыкнул.

— Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.

Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.

— Клинья свои сам теши, — бросил кузнец через плечо. — Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.

Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.

Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.

Удар. Дуб недовольно хрустнул.

Удар. Полено с треском развалилось надвое.

Я гнал от себя усталость, вырубая из неподатливого дуба грубые треугольные заготовки. Руки гудели, содранные вчера мозоли снова лопнули, пачкая топорище сукровицей, но я не останавливался. Из кузни мерно бил молот.

Когда я вернулся в удушливый мрак кузницы с охапкой грубых заготовок, на верстаке уже остывали три черные скобы.

Микула мазнул взглядом по моим поленьям:

— Для сопляка — сойдет. Теперь до ума доводи.

Он выхватил один из клиньев, прижал к верстаку и с силой прошелся скобелем, срезая толстую стружку.

— Угол держи ровный, гладь в ноль. Иначе на полпути застрянет или щепу даст. На, теши.

Я расположился на полу, зажав дубовую заготовку между коленями, и начал снимать жесткую стружку.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наковальня звенела. Скобель с хрустом вгрызался в дуб. С громким шипением раскаленное железо погружалось в бадью, выплевывая клубы пара. Жара выжимала из тела последние соки. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью, рубаха намокла так, хоть выжимай. Тощий подмастерье в углу без остановки качал мехи, похожий на чумазого чертенка.

Наконец в воду с громким пшиком полетела последняя скоба.

Я отбросил нож и сгреб в кучу пятнадцать гладких клиньев. Дерево скользило от моего пота.

Микула вытер багровое лицо подолом кожаного фартука и криво усмехнулся:

— Ну, железо свое взяло. Твоя очередь, корабел. Показывай, чего твоя задумка стоит.

Я сгреб еще теплые скобы и клинья в охапку:

— Спасибо за работу, мастер.

Микула посмотрел на меня уже без прежнего презрения:

— Руки у тебя растут откуда надо. Как звать-то? А то всё «малёк» да «приблуда».

— Для Гнезда я — Малёк, — ответил я спокойно. — А так — Ярослав.

Микула хмыкнул, покачав седой головой:

— Ну, бывай, Ярик. Если сегодня ладью не утопишь — глядишь, и ватага твое имя выучит.

Я шагнул из полутьмы кузни на слепящий свет, прижимая к груди охапку еще теплых скоб и гладких дубовых клиньев. Солнце перевалило зенит. До заката оставалось часов восемь.

Внутри всё оборвалось еще за десяток шагов до стапеля.

Рана в скуле ушкуя, которую я с утра кропотливо зачищал под железо, теперь зияла рваной, уродливой пастью размером в две моих ладони.

Я сбросил клинья на землю и подошел вплотную. Края борта были зверски, по-варварски измочалены. На затоптанной грязи белели свежие щепки. Кто-то остервенело ковырял здесь топором, намеренно выламывая целые куски просмоленного дуба. Моток пакли и горшок со смолой бесследно исчезли. Берег был пуст.

Я медленно выпрямился. Идиоты. Разворотили свой собственный корабль, грозя пустить на дно всю ватагу, лишь бы утопить лично меня.

Железом тут больше не поможешь. Зазоры стали слишком огромными — скобы не стянут изломанные края. План рухнул. Нужно было другое решение, и быстро. Атаман ждать не станет.