Через ясеневый дрын я считывал сам напор реки. Чуял, где струя бьет низом, где крутит водовороты у позеленевших свай, а где катит ровным валом на стрежне.

Я замер на досках, стиснув рукоять побелевшими пальцами, боясь спугнуть, разорвать эту живую сцепку.

Догадка попала в десятку. Дерево проводило Дар и работало оно в разы злее и чище, чем голая плоть.

Сухой ясень сработал как верный проводник. Лопасть ушла в струю глубже, чем мои обмороженные ступни вчера, зачерпнула саму суть течения, оттого и чуйка била в голову втрое чище. Я нашел свой ключ к Реке.

Я осторожно открыл глаза, боясь спугнуть эту живую сцепку. Связь не оборвалась. Чутье держало намертво. Теперь я видел серую воду обычным зрением, и тут же, вторым слоем, читал изрезанное дно и скользящие во тьме тени рыб. Два мира сплелись воедино.

Невероятно.

Я просидел на досках еще с полсотни ударов сердца. Просто впитывал это знание, жадно глотал каждую мелочь, каждую ямку на дне. Приучал разум к этой хватке, как приучают к тяжелому топору отвыкшую руку.

Попробовал толкнуть чутье дальше, как выжимал вчера. Навалился волей на невидимую преграду. На этот раз стена поддалась легко.

Полсотни шагов. Сотня. Две сотни. Рассудок с натугой, но пробил муть шагов на триста, не меньше. В разы дальше, чем голыми ногами.

Дальше картина всё равно сливалась в грязное месиво, но предел ясного взгляда отодвинулся сильно. Я насквозь чуял почти всю ширину русла у Гнезда — от наших свай до чужого берега, и еще добрый кусок стрежня вверх и вниз по течению.

Для летящего на веслах ушкуя этого хватит за глаза. Огромный кусок реки вокруг бортов будет лежать передо мной как на ладони.

Я выждал еще немного, закрепляя науку, а потом с глухим выдохом выдернул лопасть из воды, рубя сцепку.

Чутье отсекло разом, как топором по канату. Живая вязь дна схлопнулась в ничто. Передо мной снова катилась лишь холодная река, которой не было до меня никакого дела.

Раскинем умом.

Я сидел на жестком настиле, сбивая горячку и выстраивая расклад.

Дар бьет через сухое дерево, и бьет сильнее, чем через голую плоть. Дерево работает как воронка, собирая гул реки. Чем глубже лопасть режет струю, тем чище я вижу дно.

На ушкуе, намертво вцепившись в рулевую потесь, что уходит глубоко в воду, я не потеряю Реку ни на вздох. Дар будет со мной всё время, пока я держу кормило. Я стану глазами этой деревянной лохани. Увижу проклятые мели, рваные топляки и зубастые камни до того, как они вспорют нам брюхо. Учую чужие челноки в слепом тумане по тяжелым ударам их вёсел о воду.

Я стану тем, без кого они пойдут ко дну.

Хищная радость стянула грудь тугим узлом. Теперь я знаю, как обнажать это оружие. Осталось набить руку, чтобы не слепнуть от натуги через час хода. Но дурная мощь всегда растет с мозолями и потом.

Я хмуро оглядел воду, провел ладонью по гладкому ясеню весла, а потом скосил глаза на забытую удочку.

А заодно — добыть нормального мяса. От вчерашней щуки остались одни воспоминания, а на пустой желудок с Даром не совладаешь. Крепкая жратва дает силу, а сила мне сейчас ой как нужна для обкатки чутья.

Я поднял с досок ясеневое удилище, проверил пеньку и крючок. Вчерашний огрызок бечевки всё еще болтался на жале. Добро. Закинем ту же обманку.

Я перехватил весло, с силой вогнал лопасть в струю и закрыл глаза. Чуйка мощно ударила в голову сходу, но уже без тошноты, легла как влитая. Я слету прощупал дно вокруг свай, высматривая добычу. Зубастая тень у камышей никуда не делась. Чуть мельче вчерашней, но на добрый ужин хватит с лихвой.

Я приоткрыл глаза, намертво держа сцепку через лесину одной левой рукой. Правой сгреб удилище. Прикинул упреждение на струю и метнул приманку точно под нос затаившейся твари.

Сухая деревяшка шлепнулась о волну. Пенька пошла ко дну.

Я замер, стиснув обе лесины: левой рукой слушал дно, правой скупо подергивал удилище, заставляя бечевку плясать в мути.

Бросок. Я почуял её ярость за вдох до того, как ударило по снасти. Деревяшка нырнула. Пенька взвыла струной.

Я отшвырнул весло на доски — чутье мгновенно отсекло, но дело уже было сделано. Рванул ясень на себя, с хрустом вгоняя железо в костистую пасть. Пошла потеха.

После полусотни рывков я выволок бьющуюся хищницу на настил. Пятнистая, мощная. Я осел на доски и оскалился.

Почин есть.

Солнце прорвало серую муть, слизывая туман с воды. Морозная сырость отступила. Я снова вогнал весло в струю, нащупал дно, выбрал жертву и метнул обманку.

Пока тень от свай не укоротилась на локоть, на мокрых досках уже бились четыре хвоста: пара щук, горбатый окунь и матерый лещ. Жирная добыча.

Я отер пот со лба, разглядывая улов. И брюхо набью, и руку на чуйке набил. Два удара одним топором. В затылке уже начала ворочаться глухая боль. Река брала свое за взгляд под кромку.

На сегодня игр с Даром хватит. Дальше — плотницкая рутина на стапеле. К вечеру, как отпустит голову, попробую снова. Нужно научиться держать эту невидимую струну, не вынимая весла, отсекать лишний гул по своей воле.

Я продел улов через жабры на крепкий ивовый прут, закинул на плечо снасти и зашагал к баракам. Шел ровно, вразвалочку, как уставший добытчик. Встречные мужики косились на связку. Кто-то крякал, кто-то провожал рыбу жадным взглядом.

У крайнего сруба сидели на корточках мужики из «черной кости», латали сеть. Знакомый рыжебородый бугай с перебитым носом поднял мутные глаза на мою связку. Густая борода разошлась в кривой усмешке:

— Ишь ты, мастер… С пуд живого веса натягал. За одно-то утро. Никак заговор какой знаешь?

Щуплый парень с редкой, козлиной бородкой сплюнул под ноги, недоверчиво таращась на бьющегося леща:

— Вчера бревно зубастое приволок, нынче еще четыре хвоста. Фартовый ты, Малёк. Бесу речному душу продал, не иначе.

Третий — седой дед со шрамом через всю щеку — сглотнул слюну, не отрывая жадного взгляда от улова:

— Слышь, мастер… Поменяемся? У меня репа свежая есть, лук, капуста квашеная. Всё отдам за одну щуку. Доброе дело, а? У тебя рыбы навалом, а овощи сам знаешь — штука нужная.

Я притормозил. Окинул взглядом троицу, потом связку в руке. Мозг привычно взвесил выгоду. Дед дело говорит. Жрать одно мясо и рыбу — верный путь остаться без зубов, телу нужна нормальная зелень. К тому же рыба без соли стухнет к завтрашнему утру, а овощи пролежат долго.

— По рукам, — коротко кивнул я. — Одну щуку на твой мешок.

Дед аж просиял, сверкнув гнилыми пеньками зубов:

— Дело! Сейчас принесу, подожди немного, мастер.

Он быстро поднялся и скрылся в бараке. Вернулся вскоре, волоча засаленный холщовый мешок. Оттуда тянуло кислой капустой.

— Держи. Всё как договорились — лук, репа, морковь, да капуста. Хорошие овощи.

Я отцепил с кукана одну щуку и сунул старику. Взамен перехватил мешок. Взвесил на руке — тянул фунтов на десять. Верный расклад.

— Спасибо, Малёк! — дед чуть не облизывался на добычу. — Уха будет знатная!

Бугай со сломанным носом одобрительно крякнул:

— Толковый ты, Ярик. Не жадный. Это правильно.

Я кивнул и зашагал дальше. В левой руке рыба, в правой — мешок с овощами. Мимо своего барака прошел, не сбавляя шага. Теперь у меня есть закрома понадежнее.

Я толкнул дверь поварни ногой. Внутри было жарко. Дарья и Зоя возились с обедом. Увидев меня, груженного добычей как тягловый мул, обе замерли.

Зоя тут же подскочила, перехватила тяжелый мешок, поставила на лавку. Дарья вытерла руки и подошла к столу, куда я сгрузил рыбу. Глаза у неё округлились:

— Ярик! Опять⁈ Да ты что, совсем реку разорил?

— Места знать надо, — усмехнулся я. — Вот. Три хвоста. И овощи — репа, лук, морковь. Выменял за четвертую щуку.

Дарья развязала мешок, глянула на овощи, потом на рыбу. Покачала головой с уважением:

— Ну ты, мастер, даешь… Мы с такими припасами как бояре жить будем.

Она начала перебирать рыбу, оценивая улов наметанным взглядом: