На носу выросла фигура Волка. Его широкая туша чернела на фоне звездного неба, и от него так и несло бешенством.

— Он брешет, — прошипел Волк громким шёпотом, перекрывая шум сборов. — Атаман, ты белены объелся?

Он шагнул к Бурилому, тыча пальцем в мою сторону:

— Это капкан. Щенок заманивает нас на убой.

Атаман развернулся к нему всем корпусом:

— Пасть захлопни.

— Послушай меня. — Волк не унимался, его голос сорвался на хрип. — Какой караван в глухую ночь? Кто ходит по этой реке впотьмах? Только мертвяки. Он хочет разбить днище о камни или вывести прямо на копья охраны. Он ведьмак, он нас всех на дно пустит…

Атаман сделал текучий шаг вперед. Его широкая ладонь легла на потёртую рукоять топора. Голос упал до рокочущего шепота, который пробирал до костей:

— Еще одно слово, Волк. Одно слово — и я разрублю тебя до самой задницы.

Волк поперхнулся воздухом. Его кулаки сжались, а лицо перекосило от ярости, но он заткнулся, потому что понял — вожак не шутит. Сейчас не время для вече, на кону добыча.

Бурилом буравил его взглядом еще удар сердца, а потом рыкнул, обращаясь ко всем:

— Снимаемся. Выходим из протока. Бьем с ходу. Бойцы — ко мне на нос, щиты готовить. Гребцы — слушать Кормчего как богов.

Он зыркнул на меня:

— Выводи нас, Малёк. И смотри не ошибись.

Десяток бойцов «белой кости» в железе молча прошагали к носу и встали стеной за спиной Атамана. Волк занял место на самом острие. Его недовольство я чуял даже с кормы, но он молчал.

Я стоял у руля, сливаясь с водой. Дар стучал в висках. Добыча была рядом. Я отчетливо «видел» три крупных пятна в речном потоке. К нам шли три пузатые посудины с глубокой осадкой. Они шли гуськом, друг за дружкой, упорно ломая течение десятками весел. Гребли размеренно, без суеты, уверенные, что ночная мгла — их надежный щит. Глупцы. Мгла — это наша стихия.

— Далеко? — Атаман возник рядом бесшумно. Он не смотрел на меня, сверля взглядом черный зев протоки.

Я прикрыл глаза на пару вздохов, вслушиваясь в реку:

— Близко. Они уже подходят к мысу. Если выйдем сейчас — перехватим прямо перед излучиной.

Атаман оскалился:

— Выводи. Как только увидишь их глазами — дай знак.

— Понял.

На палубе повисла напряженная тишина. Слышно было только сиплое дыхание людей да шорохи грубого сукна. Я набрал в грудь сырого речного воздуха и выдохнул.

— Оба борта — полхода, — скомандовал вполголоса. — Отходим. Без плеска.

Щукарь с передней банки продублировал команду свистящим шепотом:

— Оба борта — полхода… Плавно налегаем…

Лопасти вошли в черную воду мягко. Ни одного всплеска. Ушкуй вздрогнул и начал скользить прочь от берега, покидая затхлую заводь.

Мы двинулись к горловине. Темнота в протоке была плотная. Ветви ивняка сплелись над головой в сплошной свод, пожирая свет звезд. Глазами здесь ловить было нечего — я вел ладью вслепую, полностью полагаясь на Дар.

Чуял крутые берега по бокам, знал каждую топлянку на дне, ощущал изгибы русла телом. Для меня этот черный мешок читался по давлению ледяных струй на лопасть потеси.

— Держим стрежень, — выдохнул я. — Правый борт — навались чуть сильнее. Левый — ровно.

Гребцы работали без сбоев. Страх перед сечей и кулак Атамана выбили дурь даже из «белых». Сейчас мы стали единым целым. Никто не хотел сесть на мель в темноте под носом у врага. Ветви ивняка в последний раз чиркнули по бортам и свод над головой разошелся.

Мы вырвались в основное русло.

Река встретила нас ударом ветра и мощью течения. Здесь, на просторе, вода пёрла дуром, она тут же подхватила ушкуй, пытаясь утащить его вниз. Небо распахнулось куполом, усыпанным огоньками звезд.

Я до рези в глазах всматривался в темень, но зрение пасовало. Зато Дар рисовал всё четко: я чувствовал, как их пузатые, груженые корпуса раздвигают воду и десятки весел взбивают пену все ближе. Дрожь реки передавалась прямо в ладони, лежащие на рукояти потеси.

— Атаман, — бросил я, не поворачивая головы.

Тень рядом шевельнулась.

— Ну?

— Идут прямо навстречу. Рукой подать.

Бурилом кивнул и развернулся к ватаге. Его голос зазвучал тихо, но жёстко:

— Слушать всем. Добыча сама плывет в руки. Три ладьи.

Он оскалился:

— Первые две пропускаем. Бьем в борт последней. Прыгаем на ходу, сцепляемся намертво. Кто бросит оружие — вязать. Кто за железо схватится — кончать на месте.

Он выдержал паузу, прожигая взглядом бойцов:

— Гребцы — слушать Кормчего как меня. Он подведет нас вплотную. Первым иду я. За мной Волк со своими псами, потом остальные. Снесем их с палубы разом.

Он резко повернулся ко мне:

— Кормчий, в сечу не лезь. Твое дело — держать борт к борту. А если прижмут — выводи нас любой ценой. Уяснил?

— Уяснил.

Ватага подобралась, сжавшись в пружину. Гребцы напряглись, до скрипа стискивая вальки вёсел. Бойцы доставали топоры, поправляли щиты. Воздух на палубе дрожал от злости и предвкушения.

Я держал курс, направляя ушкуй вниз по стрежню. Течение было нашим побратимом — оно несло нас быстро и бесшумно, как пущенный нож. Караван полз навстречу, натужно борясь с водой.

Мы сближались стремительно. Я нажал Даром, пытаясь рассмотреть жертву получше. Три посудины. Первая — огромная, широкая купеческая ладья. Много весел, сидит глубоко. Вторая — чуть поменьше. Третья… Третья шла в хвосте, отстав шагов на пятьдесят. Такая же неповоротливая, как первая. Отбилась от стада.

Бьём замыкающего.

Расстояние таяло. Я уже слышал не только «нутром», но и ушами надсадный скрип уключин, и всплески весел.

И вдруг тьма впереди дрогнула. Из-за поворота реки выплыли три мутных желтых глаза. Я присмотрелся внимательнее — огни. Они шли с факелами на носах и этим выдали себя с головой, ослепив своих дозорных и показав нам цель.

— Атаман, — выдохнул я. — Вижу огни.

Бурилом прищурился, вглядываясь в эти плывущие светлячки. Его рука погладила топорище.

— Вижу, — прорычал он с мрачным довольством. — Попались, голубчики.

Огни приближались, вырастая в размерах. Теперь я видел их ясно — три факела, плывущих во тьме гуськом. Первый — яркий. Второй — чуть тусклее. Третий — замыкающий. Наша добыча.

Я взял подальше от строя кораблей, чтобы обогнуть первые две ладьи и ударить в борт третьей.

Двести шагов. Сто пятьдесят. Сто.

Я слушал воду, прикидывая, как ударить наверняка. Мы летели вниз по течению, они пёрли вверх. Встречный ход убьет всех при ударе. Нужно довернуть ушкуй так, чтобы не всадить дубовый нос им в брюхо, а пройти впритирку, борт о борт.

— Правый — табань. Левый — навались. Резко влево. — тихо прошипел я, надеясь, что скрип чужих уключин сожрет мой голос.

Ушкуй послушно вильнул, нос хищно качнулся к левому берегу, наперерез жертве. Огни стали пугающе близкими, потянуло горелой смолой от факела. Мы подходили сзади. Теперь я видел не только пламя, но и темные туши кораблей — высокие, пузатые борта, частокол весел, черные тени людей на палубе. Третья ладья была как на ладони.

Пятьдесят шагов. Сорок.

Пора.

— Оба борта — навались! — мой рык разорвал ночную тишину.

Гребцы рванули жилы. Весла ударили по воде с такой дурью, что ушкуй прыгнул вперед. Мы неслись на перехват, как щука на жирную плотву.

Тридцать шагов. Двадцать.

На купеческом струге нас наконец заметили. Факел на носу шарахнулся в сторону.

— Лодья! Слева по борту! — истошный вопль дозорного перекрыл шум речной струи.

На палубе купца вспыхнула паника, заметались люди, кто-то тонко, дурным голосом заорал: «Отгребай!».

Поздно.

— Держать такт! — ревел я, намертво вцепившись в руль, чувствуя, как дерево гудит от напряжения. — Не сбиваться!

Десять шагов.

Я уже различал мокрые от пота, испуганные лица чужих гребцов, освещенные рыжим светом факела.

Атаман поднял топор над головой. Его огромная тень накрыла чужой борт.