Команда начала стягиваться на берег. Гребцы поднимались с банок со стонами — мышцы, остывая на ветру, каменели.

Но лица у мужиков светились. Они вернулись с победой.

Только «белая кость» сходила молча. Волк спрыгнул на мостки, рассекая толпу плечом, не замечая чужой радости. Он не смотрел ни на кого. Лицо было чернее остывшей золы. Его люди шли следом — угрюмые, злые, словно чужие на этом празднике, потому что сегодня слава досталась не им.

Щукарь, проходя мимо кормы, хлопнул мозолистой ладонью по борту:

— Вяжи ладью, малёк. Да покрепче. И тянись к костровищу. Сейчас дулёж будет. Свою долю из рук Атамана принять надо.

— Что будет? — переспросил я сквозь шум в ушах. — Делёж?

— Дулёж, — усмехнулся старик в бороду, налегая на букву «У». — Добычу дулить станем. Закон такой. Не опоздай, а то шапкой поделят.

Он подмигнул и, прихрамывая, пошел к телегам.

Я остался на корме. «Шапкой поделят» — смысл дошел быстро. Весов тут нет, безмены — редкость. Всё меряют на глазок, объемом — хоть горстью, хоть шапкой. А шапка — мера лукавая. Если сам не смотришь, как тебе сыплют, твоя «шапка» внезапно окажется самой мелкой, а то и вовсе дырявой.

Наконец я отпустил рукоять потеси. Руки, лишившись опоры, затряслись крупной дрожью. Боевой угар сошел, оставив вместо себя тяжесть и стук в висках. Я сжал кулаки до хруста в костяшках, унимая колотун. Бесполезно. Жилы тянуло от натуги. Ничего, потерплю. Не впервой.

Спрыгнул на доски мостков. Дерево качнулось под сапогами — или это меня штормило? Подхватил мокрую пеньку. Накинул петлю на врытый пал, затянул мертвым узлом. Всё. Ушкуй привязан. Добыча на берегу. Моя вахта окончена.

Я побрёл следом за остальными, вглубь Гнезда. Усталость наваливалась на плечи, как намокшая под дождем овчина. Хотелось просто рухнуть на нары и закрыть глаза, но я шёл и держал спину прямой.

Широкий утоптанный пятак перед длинной избой Атамана был сердцем поселения. В центре — огромное кострище, пахнущее старой золой. Вокруг — врытые в землю чурбаны.

Добычу свалили в кучу прямо посередине. Мешки, ящик, тюки. Ватага обступила площадь плотным кольцом. Все пришли на дулёж. Каждый хотел своими глазами видеть, насколько сытой будет зима.

Атаман встал спиной к добыче, лицом к ватаге и вскинул руку. Гомон стих. Не сразу, волнами, но над толпой повисла тишина.

— Слушайте! — бас Бурилома прокатился по деревне. — Рейд прошёл чисто! Караван Куницы ощипан! Добыча жирная!

Он обвел всех взглядом:

— Делим по Закону Берега! Атаману — четыре пая! Старшей дружине — два пая! Младшим и гребцам — один пай! Десятина — в Общий Котёл, на черный день!

Ватага одобрительно зашумела. Закон суров, но прям, как древко копья. На нем держалась кровная связь. Спорить никто не смел.

Атаман начал выкликать.

— Волк! Два пая!

Волк вышел из круга, неспешной походкой приблизился к горе добра. Взял своё — соль, отрез красного сукна, пару железных слитков. Унёс в сторону и бросил к сапогам. Лицо его было спокойное, ни тени радости. Он взял своё по праву сильного.

— Крыв! Один пай!

Крыв поднялся, кривясь от боли в отбитых боках. Подошёл, принял долю — соль, кусок сукна попроще, один слиток. Унес, пряча злые глаза.

Имена звучали одно за другим. Бойцы, гребцы, ветераны. Они выходили, кланялись Атаману, тянули руки к добыче. Куча таяла.

Я стоял с краю и смотрел прямо на вожака. Я не боец с топором и не гребец на банке. Я птица иного полета. Сейчас станет ясно, чего стоит слово Бурилома. На реке он назвал меня своими глазами. Признал, что без меня они бы сосали лапу. Пришло время платить по счетам.

Я вложил свой Дар, рисковал шкурой и ждал честной платы. Если он решит обделить меня или кинуть обглоданную кость, как щенку…

Что ж, тогда он потеряет Кормчего так же быстро, как нашел.

Гребцы получили своё. В центре оставалась ещё добрая куча.

Бурилом снова обвёл толпу взглядом. Скользнул по рядам и встретился со мной глазами. Я не отвёл взгляд.

— Кормчий! Малёк! — рявкнул он на всю деренвю. — Выйди!

Я отлепился от столба и, не торопясь, шагнул в круг. Десятки глаз буравили мне спину, но мне было плевать. Атаман смотрел на меня в упор, и его губы растянулись в усмешке. Он понял мой взгляд.

— Два пая! — провозгласил Бурилом.

Толпа ошеломлённо выдохнула. По рядам прошел шелест. Два пая. Как старшему гридню. Как Волку. Вдвое больше, чем матерым мужикам на веслах. Для новичка, тощего мальчишки — это было неслыханно. Это был вызов всем старым порядкам и одновременно — признание.

Я сделал шаг вперед, чтобы забрать свое и тут тишину разорвал рык Волка:

— Стой!

Народ вздрогнул, головы повернулись. Волк стоял у своей кучи добра. Его лицо перекосило от бешенства, которое он больше не мог держать на цепи.

— Не трогай! — рявкнул он, выходя в самый центр.

Люди шарахались от него, давая место.

Атаман повернул голову. Его взгляд враз потяжелел и стал угрожающим:

— Ты чего лаешь, Волк? Мое слово оспорить удумал?

Волк остановился между мной и Буриломом. Развернулся к людям, тыча в меня пальцем:

— А ему за какие заслуги доля бойца⁈

Голос Волка гремел:

— Мы там кровь лили! Мы в сечу шли, под топоры чужие! А этот щенок что делал? За потесь держался? Деревяшку гладил, пока мужики под сталь лезли⁈ И за это ему два пая⁈ Как мне⁈ Как старым волкам⁈

Толпа зашумела. По рядам прошел злой ропот. Правда Волка была мужикам понятна и близка. Грязь, чужая кровь и риск порванного брюха — это работа бойца, за нее платят. По их понятию Кормчий… ну, он просто рулем ворочал.

— Дело говорит… — буркнул кто-то из задних рядов.

— Жирно будет малявке.

— Гребцам по одному паю, а ему два? Не по закону!

Волк почуял, что берег с ним. Он повернулся к Атаману, расправив широкие плечи:

— Бурилом, ты всегда по правде судил. Кто рубится — тому пай бойца. Кто на банке потеет — тому пай гребца. Кто в бой вторым рядом идёт и на вёслах — полтора пая имеет. Это Закон Берега! Дедовский закон!

Он шагнул ближе к вожаку, не отводя глаз:

— Так с чего вдруг ты обычай ломаешь? С чего вдруг ставишь этого приблуду вровень с нами? Я не спорю, он ладью вывел. Дай ему пай кормчего! Как положено! А два — это плевок в лицо тем, кто шкурой рисковал!

Одобрительный гул стал громче. Люди Волка хмуро закивали, сжимая кулаки. Да и простые мужики нахмурились. Кровная справедливость — штука тонкая, и сейчас она была на стороне Волка.

Я стоял, поглядывая на Бурилома и на Волка. Посмотрим, что скажет вожак. Если он сейчас даст заднюю под рыком Волка — покажет слабину перед всей ватагой. А если пойдет напролом — может получить бунт прямо здесь, на чужой соли.

Атаман стоял у холодного очага, возвышаясь над площадью и смотрел на Волка спокойно, даже со скукой. Потом перевел взгляд на меня. Потом — на толпу.

Молчание затягивалось. Наконец Бурилом заговорил, веско роняя слова:

— Ты прав, Волк. Старый закон гласит: кто под сталь лезет — тому и кус жирнее.

Волк кивнул, но Бурилом не дал ему насладиться победой. Он шагнул вперед, нависая над бунтарем, и его голос внезапно ударил наотмашь:

— Только скажи мне, умник… Сколько стоит твоя жизнь? А жизнь всей ватаги⁈ Дешевле пая соли⁈

Волк поперхнулся воздухом. Ответишь «дешевле» — признаешь себя падалью. Ответишь «дороже» — сам залезешь в капкан.

Бурилом не стал ждать. Он развернулся к площади:

— Караван шёл ночью! Впотьмах! Кто из вас, слепых щенков, почуял бы его⁈ Кто вывел бы ушкуй из Кривули вслепую, не пропоров днище⁈

Он обвёл толпу бешеным взглядом:

— НИКТО! Мы бы дрыхли в кустах, как сурки! А добыча прошла бы мимо! И вернулись бы мы в Гнездо с голым задом, чтобы кору грызть до самой весны!

Атаман снова шагнул к Волку, придавливая его к земле взглядом:

— Ты говоришь, он просто деревяшку гладил? Да! Стоял! И держал ушкуй на стрежне, борт к борту, пока ты чужие головы рубил! Ты хоть раз пробовал удержать стянутые ладьи на дурной воде? У него жилы рвались, пока мы там железом махали!