Прошел час, а может и два — время в такой темени тянулось как как смола. Небо плотно укрыло тучами, сожрав луну и звезды. Идеальная, ночь для моего дела.

Я бесшумно сполз с нар. Намотал онучи, влез в башмаки, стараясь дышать через раз. Шагал мягко, наступая на края половиц, чтобы старое дерево не выдало меня скрипом. Дверь потянул на себя плавно, не давая петлям взвизгнуть. Выскользнул в стылую темень и плотно притворил за собой створку.

Ночь встретила меня чернотой, в которой хоть глаз выколи.

Я замер на пороге на десяток вздохов. Прислушался. Тишина. Только мерный плеск волны о сваи причала да глухой шелест ветра в голых кронах деревьев.

Добро. Спят псы.

До воды я шел по памяти, почти наощупь. Руки тянуть не стал, просто считал шаги и слушал пространство: тут угол кузни, тут поворот тропы, здесь брошенные бревна у стапеля. Пару раз едва не свернул шею, споткнувшись о мерзлые комья грязи, но устоял, не издав ни звука. Ни хрена не видно, но эта слепая темень была мне сейчас лучшим союзником — с берега одинокую долбленку никто не разглядит.

Подошвы мягко ступили на доски причала. Пахнуло тиной и мокрой древесиной. Я прокрался на самый край мостков, туда, где к сваям обычно вязали малые рыбацкие лодки.

Присел на корточки, пошарил в пустоте над черной водой. Пальцы наткнулись на пеньку, завязанную на простой скользящий узел. Я принялся медленно, без рывков ослаблять петлю, стараясь не качнуть лохань и не поднять лишнего плеска.

Если сейчас кто-то выйдет до ветру и окликнет меня — это петля. Угон лодки в Гнезде свои же сочтут за крысятничество и Бурилом спустит с меня шкуру заживо.

Но мне нужна была эта проверка. Последняя и самая важная.

Узел поддался. Влажная пенька мягко выскользнула из пальцев.

Я шагнул через борт, намертво вцепившись свободной рукой в осклизлую сваю. Долбленка чуть просела под моим весом, но воду не взбаламутила. Нащупал на дне два коротких, грубо тесанных весла.

Оттолкнулся ногой от причала. Лохань неохотно оторвалась от досок, и почти сразу ее подхватило и потащило стрежнем.

Я остался один на один с непроглядной чернотой. Ни огонька на берегу, ни звезд. Животный страх лизнул сердце ледяным языком — дурное это дело, слепым на большую воду соваться. Тут до первой коряги, а дальше прямиком на дно.

Но у меня был мой козырь.

Я сжал черенки и опустил обе лопасти в воду. Дар ударил в голову мгновенно.

Река тут же вынырнула из мрака, обретая плоть и рельеф. Я «увидел» дно — сажени полторы глубины, ровный песок и редкие валуны. «Услышал» напор струи, уверенно несущей долбленку по центру русла. Чуял берега: левый шагах в двадцати, правый — подальше. Сплошная гладь, без злых перекатов.

Я открыл глаза. Вокруг кромешная темень, а в голове — четкая карта дна.

Невероятно.

Пора брать быка за рога. Я поднял лопасти и сделал мощный гребок — Дар тут же вспыхнул, ясно прорисовав карту дна, но стоило мне выдернуть весла на воздух для нового замаха, как мир разом схлопнулся в глухую черноту.

Я глухо выругался. Ну конечно. Нет сцепки с водой — нет чутья.

Обычная гребля превратилась в пытку. Весла в воде — я зрячий, весла в воздухе — слепец. Чуйка мигала в такт моим движениям: вспышка — слепота, вспышка — слепота. И в те долгие миги, пока деревяшки висели над струей в замахе, мозг паниковал, отчаянно дорисовывая перед носом смертельные топляки там, где их не было.

Пришлось менять ухватку. Я сделал длинный гребок, разогнал лодку и тут же бросил весла обратно в воду, но уже плашмя, пуская их скользить по течению. Карта дна вернулась намертво.

Теперь я двигался рывками. Удар веслами — разгон и вспышка чутья. Короткий замах по воздуху с выключенным Даром, а затем — долгий прокат со спущенными в воду лопастями, прощупывая путь впереди. Я «видел» дно под собой во время скольжения, замечал каждый перепад глубины, учился чувствовать, как лохань отзывается на течение. В короткие моменты слепоты, когда заносил весла, я просто полагался на память о последней картинке.

Ага, впереди чисто. Замах. Гребок. Снова весла в воду плашмя. Слушаем.

Вот оно. Справа, шагах в десяти, нарисовалась большая тень — топляк. Здоровенная дубовая колода, застрявшая корнями на дне. В темноте я бы точно налетел на нее бортом. Я подработал левым веслом, не вынимая его из воды и меняя курс. Долбленка послушно вильнула, мягко огибая смертоносное дерево.

Я прошел прямо над топляком, «осязая» его сквозь ясень так ясно, будто провел по нему ладонью.

Следом нащупал каменную гряду — глубина резко падала, обнажая зубастые голыши. Снова короткий упор веслом, и лодка скользнула над самой кромкой отмели.

Прошел.

Выдохнул сквозь зубы. Уверенность росла, и я начал наглеть. Вместо того чтобы тупо бороться со струей, начал искать попутные потоки. Река не была ровным руслом. Дар расслаивал ее, показывая скрытую изнанку: тут быстрина, там обратный ход воды, а вон за тем валуном крутит обратным течением мертвая суводь.

Я толкнул лодку в самую стремнину и просто замер, удерживая весла в воде как направляющие крылья. Вот оно! Пока я не гребу, а просто держу лопасти погруженными, Дар работает без разрывов. Я вижу всё, а река сама несет меня вперед. Я скользил между глубокими потоками, как коршун на восходящем ветру — не тратя сил, но держа всё под железным контролем.

Но за дурную силу всегда нужно платить.

Мутная тяжесть в затылке быстро стянулась в раскаленный обруч. В глазах заплясали багровые искры — верный знак, что башка сейчас просто лопнет от натуги. Игры кончились. Пора было поворачивать к Гнезду.

И вот тут-то началась настоящая работа.

Возвращаться пришлось против течения. Воля кончилась. Я развернул лодку и налег на весла.

Ритм сбивал с толку. Рывок (весла в воде) — вспышка чутья. Пронос (весла в воздухе) — глухая тьма. Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма. Эта рваная пляска слепоты и знания выматывала похлеще махания топором. Голова раскалывалась. Каждый раз, когда мир гас, мне казалось, что я сейчас на всем ходу врежусь в торчащий топляк. Приходилось запоминать рельеф дна на пару вздохов вперед и гнать долбленку по памяти.

Я взмок, руки мелко дрожали, но я упрямо полз вверх по струе, к Гнезду. Наконец, в очередной вспышке Дара, я «увидел» сваи причала. Подошел аккуратно, на последних силах. Сбил ход, ткнулся носом в дерево почти беззвучно. Привязал лодку тем же скользящим узлом и замер, прислушиваясь.

Тишина. Только вода мерно плещется о бревна.

Тогда я стянул с себя рубаху и быстро, наощупь, протер скамью и борта там, где касался их мокрыми руками или веслами. Стер лужицы, убрал грязные следы от подошв на днище. Если утром кто-то из рыбаков заметит, что лодка изнутри залита водой — пойдут дурные вопросы, а легкая влага сойдет за ночную росу. Только убедившись, что всё чисто, я натянул холодную и мокрую рубаху на тело и осторожно вылез на настил.

Я сделал это. Прошел по стрежне в глухую темень, полагаясь только на Дар. Обошел все ловушки реки и вернулся целым.

Я, медленно считая шаги, пошел обратно к бараку той же дорогой, осторожно ступая в темноте. Добравшись до сруба, скользнул внутрь, в спертое тепло и густой храп. Плавно прикрыл дверь. Сделал шаг к своим нарам…

И тут под башмаком предательски громко, с протяжным стоном хрустнула половица.

В глухой тишине этот звук ударил по ушам, как треск ломаемого дерева. На соседних нарах кто-то резко всхрапнул и грузно заворочался. Я замер, вжав голову в плечи и перестав дышать. Сердце бухало где-то в самом горле. Если сейчас он проснется и втянет носом запах речной сырости и пота, который от меня валит…

Темная фигура на нарах приподнялась. В тусклом свете тлеющих углей блеснули белки глаз. Я до хруста сжал кулаки, готовясь…

Человек смачно чмокнул губами, пробормотал что-то неразборчивое — то ли «бабы», то ли «баня» — с остервенением почесал бок и с тяжелым мычанием рухнул обратно на нары, отвернувшись к стене. Через десяток ударов сердца над нарами снова поплыл заливистый храп.