Удар!

Речная струя с размаху ударила прямо в правую скулу корабля — туда, где стояла моя заплата. Корпус глухо застонал, принимая напор.

Пора.

Я сел у самого борта. Жестко упер конец ясеневого дрына прямо в днищевую доску у пробитой скулы, а вторую руку намертво стиснул на черенке. Закрыл глаза.

Дар ударил сходу, прошив сухое дерево. Река ворвалась в разум ревущим потоком. Я вслушался в корабль. Через сцепку ясно чуял, как яростная вода бьет в наше деревянное брюхо. Волна с дурной силой давила на заплату, пытаясь нащупать слабину, выдавить паклю, проломить свежие доски.

Но правая скула стояла намертво. Ни единого лишнего скрипа, ни капли влаги, сочащейся внутрь. Струя обтекала починенный борт гладко, без завихрений, которые тормозят ход и жрут скорость.

Я открыл глаза. Идеально. Моя работа выдержала.

Крыв на корме, чувствуя, как легко махина отзывается на руль даже на быстрине, закричал сквозь шум воды:

— Держит, Атаман! Как по ниточке режет! Борт струю не жрет, идет ровно!

Бурилом обернулся, посмотрел на сухой борт у правой скулы, потом перевел взгляд на меня и скупо улыбнулся.

Ушкуй заложил широкую дугу, возвращаясь к спокойной воде. Мужики радостно гомонили, берег приближался, а я не спешил убирать ясеневый дрын от днища. Заплата держит — это я уяснил, но теперь мне нужно было прощупать другое.

Я перевел «взгляд» Дара на корму, где речную толщу вспарывала широкая дубовая лопасть рулевой потеси.

На ней всем своим весом висел Крыв. Рулевой он был тертый, реку читал по бурунам, пене и цвету воды, как все здешние кормчие, но сейчас, глядя на его работу из-под глади, я видел всё иначе.

Крыв с рекой боролся. Он всаживал потесь жестко, с силой ломая струю там, где можно было просто поймать попутный поток и скользнуть по нему, сэкономив силы гребцов.

Вот мы прошли над скрытой песчаной косой. Крыв резко взял правее, перестраховываясь, теряя ход на лишнем маневре — просто потому, что он не знал точной глубины. А я сквозь лесину отчетливо «видел»: слева шла чистая, глубокая канава, ныряй в нее — и ушкуй полетел бы как стрела.

Крыв вел махину как слепец, ощупывающий дорогу палкой.

Я же мог бы вести этот ушкуй зрячим.

Я отнял черенок от мокрых досок. Чутье погасло, разом отрезав меня от глубины.

Решение созрело окончательно. Чтобы выжить в Гнезде и диктовать стае свои условия, мне нужно стать кормчим, который видит Реку насквозь.

Сегодня ночью, как Гнездо уснет, я спущу на воду старую долбленку. Буду обкатывать Дар вслепую, выжимая чуйку до кровавого пота, пока не научусь читать реку так же легко, как дышу.

Ушкуй мягко ткнулся носом в причал.

— Суши весла! — рявкнул Бурилом, спрыгивая на доски. — Вяжи лохань! Мастер, твоя взяла! Заплата держит, весла — песня! Завтра — сбор!

Ватага радостно гомонила, вываливаясь на настил. Я тоже сошел на берег, сжимая в руке свой ясеневый дрын. Моя работа только начинается.

Причал быстро опустел, ну а я не стал терять время и сходил к навесу, прихватил удочку с наживкой и вернулся к воде.

В этот раз он не был пуст — трое мужиков мостились на досках с хлипкими удилищами. Среди них я узнал Гришку — молодого парня из «чёрной кости», с которым мы иногда терлись спинами на стапеле. Двоих других видел впервые.

Гришка заметил меня и оскалился:

— О, мастер пожаловал! Поучишь нас, как реку доить? Утром, болтают, ты четыре хвоста вытянул. Заговор, что ли, какой знаешь?

Второй кряжистый мужик, с черной как смоль бородой, хмуро мотнул головой:

— Мы тут с полудня штаны протираем, одну шелупонь натаскали. К вечеру, видать, вообще клев уйдет.

Третий был тощий, с длинным носом. Он уставился на весло в моих руках с любопытством:

— Тебе дрын-то на кой, Малёк? Рыбу по башке глушить?

Я пропустил смешок мимо ушей. Подошел к краю настила, глянул на воду, потом на их мертвые поплавки.

— Место грели? — спросил спокойно. — Или на дурака сели?

Гришка недовольно дернул плечом и отвел глаза. Знают ведь, как надо, да только лень-матушка вперед родилась. Увидели, что я таскаю, и приперлись на готовенькое.

— Больно надо в потемках с кашей возиться, — буркнул он. — У тебя вон с утра и так клевало.

Я покачал головой и снисходительно усмехнулся:

— У меня клевало, потому что я с ночи жмыха с рубленой кишкой на дно кинул. Привадил. А на вашу голую козявку в полдень разве что малек с голодухи бросится. Халявщики вы, мужики, а не добытчики.

Я прошёл мимо их компании на самый край досок. Сел к ним спиной, свесив ноги над водой. Бросил снасть рядом. Черенок стиснул в ладонях.

За спиной недовольно засопели, но промолчали. Крыть-то нечем. Пусть смотрят. Мне их взгляды спину не прожгут.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно вогнал широкую лопасть в воду, утапливая её как можно глубже. Закрыл глаза.

Чуйка ударила сходу, затапливая разум до краев. Уже знакомое ощущение, но всё равно пробирающее до костей. Дно развернулось в голове живой картой. Я насквозь чуял каждый валун и свал глубины. Слышал ленивый ход рыб, тяжелый напор струи и мелкую рябь от ветра на самом верху.

Добро. Пора набивать руку.

Я толкнул чутье вдоль свай, прощупывая муть. Нащупал горбача шагах в пятнадцати левее. Полосатый разбойник застыл у самого дна между склизких камней, карауля добычу.

Я приоткрыл глаза. Сцепку с Рекой не оборвал — просто вжал гладкий ясень плечом к щеке, намертво заклинив дрын, чтобы освободить кисти.

Вытащил из-за пазухи тряпицу с сырой землей. Выудил жирного, вертлявого червя — накопал их за поварней. Для хищника нужно мясо с кровью.

Насадил червяка на жало, оставив хвост биться в воздухе. Прикинул упреждение на струю. Метнул снасть точно в ту яму, где чуял горбача. Сухая деревяшка поплавка шлепнулась о волну. Наживка пошла на дно. Я тут же перехватил весло левой рукой, возвращая резкость чутья.

Горбач уловил суету. Дрожь живой добычи ударила ему по нервам. Он рванул из-под камня, подошел вплотную и без раздумий ударил.

Поплавок не стал плясать — его просто сдернуло в сторону и вглубь. Полосатый бьет сходу, намертво.

Я отшвырнул черенок на доски и рванул удилище на себя. Ясень согнулся в дугу. На том конце забилась живая тяжесть, отдавая в кисть тугими толчками. Спустя пару десятков ударов сердца я выволок улов на настил. Матерый, шипастый, с кровавыми плавниками и жестким гребнем, который он яростно растопырил, бьясь о дерево.

Почин есть. Дальше.

Нащупал крупного леща шагах в двадцати правее. Бронзовый лапоть лениво ковырялся в иле, поднимая мутное облако. Я выбрал червя пожирнее. Метнул снасть.

Лещ — тварь хитрая. Не чета дурному горбачу. Я чуял, как он медленно подошел к наживке. Встал над ней ленивой колодой, едва шевеля плавниками на струе. Осторожно втянул воду, пробуя угощение на вкус. Сухая щепка поплавка едва заметно дрогнула. Мужики у меня за спиной перестали сопеть.

— Не возьмет, — жарко шепнул бородатый. — Сплюнет.

Но я «видел» то, чего не видели они. Лещ наклонился и всосал червя. Поплавок лег на бок, плашмя на воду. Верный знак, бронзовый взял наживку. Я бросил весло и подсек. Тяжесть на том конце снасти мощно дёрнула. Лещ ходил кругами, давя ко дну широким телом, но вскоре уже лежал на досках, шлепая хвостом.

Мужики затихли окончательно. Ни одной поклевки у них. Три подряд — у меня. Это уже на «прикормленное место» не спишешь.

Я продолжал. Вогнал весло в струю. Нащупал дно. Выбирал жертву и ловил. Попутно я набивал руку на самой сцепке. Погрузил лопасть — дно развернулось картой. Чуть выдернул ясень из воды — карта погасла. Снова вогнал — и снова все «вижу». Я приучал разум делать это сходу. Не тратить время на долгий настрой, а рубить и ловить Реку одним коротким махом.

Со стороны это, наверное, выглядело дурно — сидит парень, макает дрын в воду, будто глубину меряет.

— Ты чего воду мутишь? — буркнул Гришка раздраженно. — Рыбу распугаешь.