— Или когда ставил обратно.

— Или так.

— Перчатки?

Маркус покачал головой.

— Не похоже. Отпечатки чистые, линии папиллярного узора видны. Без размытия, какое дают латексные перчатки. Или вор снял перчатки на секунду, может, неудобно закручивать винт, или это вовсе не вор, а техник обслуживания вентиляции.

— Нужно проверить. Сравнить с отпечатками сотрудников музея. Бакстер, у вас ведутся карточки сотрудников с отпечатками?

— Нет, — Бакстер покачал головой. — Охраны — да. Научные сотрудники и технический персонал, нет. Не требуется.

— Придется снять. У каждого, кто имеет доступ в это крыло.

Бакстер тяжело вздохнул.

— Ученые не обрадуются.

— Они обрадуются еще меньше, если бриллиант не вернется.

Оставалась записка.

Она лежала на бархатной подушечке внутри витрины, миссис Тревор упомянула это, но я приступил к ее изучению только сейчас. Маленький прямоугольник кремового цвета, три на пять дюймов. Стеклянная крышка витрины стояла рядом, уже снятая полицией для фиксации, но записку не трогали, ждали ФБР.

Я надел свежую пару перчаток, чистую, из запечатанного пакета. Взял пинцет. Осторожно поднял записку за верхний левый угол.

«Красота не должна оставаться в клетке.»

Каллиграфический почерк. Не печатные буквы, а рукописные, с завитками и наклоном вправо. Черные чернила, насыщенные, без потеков. Написано перьевой ручкой, не шариковой, характерная неравномерность толщины линий, нажим на вертикальных штрихах, тонкие горизонтальные. Бумага плотная, хлопковая, кремового оттенка. Дорогая. Не из обычного блокнота.

Я перевернул записку. Чисто. Ни водяных знаков, ни логотипов, по крайней мере, видимых невооруженным глазом. Нужен ультрафиолет.

Положил записку в прозрачный пакет для улик. Застегнул замок, подписал: дата, время, место, описание, подпись.

— Маркус, сфотографируй записку. Обе стороны. Крупный план, чтобы читался почерк.

Маркус поменял кассету в «Графлексе», установил записку на ровную поверхность, подложил чистый лист белой бумаги, и сделал четыре снимка. Щелчок затвора, вспышка, замена кассеты, следующий кадр. Каждая фотография отдельная стеклянная кассета с листом пленки четыре на пять дюймов. Крупноформатный негатив даст детализацию, недоступную тридцатипятимиллиметровой пленке.

Вернулся Дэйв. С рулоном чертежей под мышкой.

— Миссис Тревор прислала планы. Не полная схема, но базовая. Вентиляция и электрика. Полный комплект чертежей есть у архитектурной фирмы, запросят в течение дня.

Я развернул план вентиляции на полу зала. Большой лист, синяя калька, белые линии, «блюпринт», стандартный формат архитектурных чертежей. Штамп в углу: «Национальный музей естественной истории, вентиляция и кондиционирование, этаж 1, секция E. Clark Associates, Architects, 1957.»

Изучил систему. Главная приточная шахта шла с крыши здания вертикально вниз, через все три этажа. На каждом этаже горизонтальные ответвления к залам.

Зал драгоценных камней обслуживался двумя ветками, северная и южная. Северная ветка, та самая, со снятой решеткой, соединялась с вертикальной шахтой через горизонтальный участок длиной примерно сорок футов. Вертикальная шахта выходила на крышу через машинное отделение с вентиляторами.

Маршрут вора: крыша, затем вертикальная шахта вниз (три этажа, примерно сорок пять футов), потом горизонтальный участок (сорок футов) и наконец решетка в зале. Общая дистанция около восьмидесяти пяти футов.

Спуск по вертикальной шахте на сорок пять футов вниз. Без страховки. В полной темноте. В металлическом тоннеле шириной два фута.

— Этот человек либо профессиональный альпинист, — сказал я, — либо бывший военный со спецподготовкой. Либо акробат.

Дэйв присел рядом, изучая план.

— Или все вместе. — Он провел пальцем по маршруту. — Восемьдесят пять футов в обе стороны. С бриллиантом в кармане. В полной тишине, чтобы не услышала охрана. Между обходами два часа. Хватит с запасом, если знать маршрут наизусть.

— А он знал, — сказал я. — Знал схему вентиляции, знал схему сигнализации, знал расписание обходов.

— Кто-то помогал изнутри?

— Или тщательная подготовка. Месяцы работы.

Маркус, стоявший рядом, негромко сказал:

— Или и то, и другое.

Я свернул план.

— Все. Здесь закончили. Маркус, собирай улики. Все уходит в лабораторию к Чену. Волокна, отпечатки, записка, фотографии. — Я встал, отряхнул колени. — Дэйв, ты остаешься. Допроси охранников, Мартинеса, Питерса, Моретти, Поланко. Каждого по отдельности. Что видели, что слышали, когда заступили на смену, когда уходили. Записывай все, даже мелочи.

— Понял.

— Я иду наверх. Поговорю с доктором Касселем.

Вышел из зала. За спиной Маркус аккуратно укладывал конверты с уликами в чемодан. Дэйв подозвал Бакстера и попросил привести первого охранника.

В коридоре тихо. Мои шаги гулко отдавались от мраморных стен. Через окно я видел Нешнл-Молл.

Зеленая лужайка, деревья, Монумент Вашингтона вдали. Туристы гуляли по дорожкам, ели мороженое и фотографировались. Нормальный августовский понедельник.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать пятнадцать. Прошло четыре часа с момента, когда Крейг назначил меня на дело.

Поднялся по мраморной лестнице на третий этаж. Коридор уже, чем внизу, тут находились кабинеты научных сотрудников, двери с табличками. «Отдел палеонтологии», «Отдел антропологии», «Отдел минералогии и петрологии».

Нашел дверь: «Доктор Виктор Кассель, куратор».

Постучал.

— Войдите.

Голос глухой, с легким акцентом. Немецким? Австрийским? Что-то центральноевропейское.

Я открыл дверь.

Кабинет доктора Виктора Касселя напоминал лавку старьевщика, если старьевщик торговал камнями и книгами. Небольшая комната, двенадцать на пятнадцать футов, с высоким потолком и единственным окном, выходящим на Нешнл-Молл. Стены заставлены книжными шкафами, темное дерево, стеклянные дверцы. За стеклом тома по минералогии, геммологии, кристаллографии, петрографии. Немецкие, французские, английские. Старые издания соседствовали с новыми, корешки потертые и свежие вперемешку.

На полках между книгами образцы минералов. Кварц, аметист, турмалин, куски полевого шпата. Маленькие картонные таблички рядом с каждым: название, формула, место находки, год.

Стол массивный, дубовый, завален бумагами, журналами, увеличительными стеклами, лупами разных размеров. Настольная лампа с зеленым абажуром освещала рабочую зону теплым светом. Пишущая машинка «Оливетти Леттера 32», маленькая, портативная, итальянская, стояла на отдельном столике сбоку. Рядом стопка отпечатанных страниц: рукопись? Статья?

Доктор Виктор Кассель сидел за столом, вернее, почти спрятался за ним. Невысокий мужчина, пять футов шесть дюймов, худощавый, с тонкими чертами лица. Ему около шестидесяти, но точный возраст определить трудно, лицо одновременно моложавое и измученное. Седые волосы, густые, зачесаны назад, открывая высокий лоб с глубокими горизонтальными морщинами. Очки в круглой черепаховой оправе, толстые линзы увеличивали серо-голубые глаза, делая их непропорционально большими. Нос тонкий, длинный, с горбинкой. Тонкие губы, аккуратно подстриженные седые усы.

Одет в твидовый пиджак серо-коричневого цвета с заплатами на локтях, профессорская классика. Рубашка голубая, галстук-бабочка в темно-красный горошек, слегка съехал набок. На лацкане золотая булавка в форме кристалла.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза красные, набухшие. Кассель плакал или не спал. Или и то, и другое.

— Доктор Кассель? Агент Итан Митчелл, ФБР. — Я показал удостоверение.

Кассель поднялся. Ростом мне по подбородок. Протянул руку, сухую, костлявую, рукопожатие неожиданно крепкое для такого телосложения.

— Проходите, агент. Садитесь, пожалуйста. — Указал на стул напротив стола. — Вы по поводу «Персидской звезды», разумеется.