И пламя, словно слышит мой зов. Оно с ревом бросается на обрюзгшее мужское тело. До сознания слабо доносятся предсмертные крики, а в нос ударяет запах пластмассы, жареного мяса и жира. Он отвратителен, но этот предсмертный крик агонии убийц и насильников стекается бальзамом по моей душе. Она, пожалуй, все, что от меня останется.

«У меня получилось… У меня получилось…» — шепчу я объятыми пламенем губами и вздыхаю в последний раз.

«Справедливость на свете есть!» — кричу и встаю, с наслаждением смотря на скрюченные горящие тела моих уже мертвых насильников.

С тоской наблюдаю за тем, как огонь с жадностью пожирает моих лисят, уничтожая последние радостные воспоминания, связывающие меня с этим миром. Пламя сжирает дверь и с воем вырывается на свободу. Подхватывает своими длинными огненными языками все, что попадается ему на пути.

Огонь хохочет, буйствует, с неистовством бросается на обои в коридоре, с диким воем устремляется вперед. Я провожаю его печальным взглядом. Чувствуя легкость и свободу, проскальзываю сквозь стены и замираю ненадолго, увидев наш с отцом дом, объятый пламенем. С безразличием смотрю, как безжалостно исчезают в огне воспоминания о нашем крошечном мире.

Но в этом мире был еще один человек. Безошибочно нахожу его среди мчащегося потока машин. Нити любви, боли и переживания пронизывают пространство, стремясь ко мне. Этот клубок спектра окутывает меня и притягивает к нему. Моя бестелесная оболочка опускается на пустующее сиденье рядом с водителем. Я с грустью смотрю на него и безмолвно шепчу: «Дядя Федя, не надо спешить».

Он словно слышит меня; его черные дугообразные брови сдвигаются вместе. Крепкие мужские руки сильнее сжимают руль, выруливая на обочину, нога до упора вжимает педаль тормоза. Взгляд серых глаз блуждает по пространству перед ним, крылья носа широко раздуваются.

— Лисенок, — произносит он и затихает, не дыша, не веря в то, что сейчас чувствует.

— Это я, — не размыкая губ, шепчу ему, глажу черные с проседью волосы.

— Лисен-о-ок, — рычит он. Сжимая руль до белизны костяшек, опускает на него голову, и его широкие мужские плечи заходятся в рыдании.

— Не надо, — вновь шепчу я. — Я отомстила и за отца, и за себя. Вступите в наследство, создайте фонд для детей. Можете назвать его «Лисенок».

— ВИ-КА-А-А-А! — срывается он на крик. Ударяет со всей силы кулаком по двери, пытаясь заглушить внутреннюю боль. — Что же ты наделала? — плача, шепчет он.

Я прикасаюсь своими бесчувственными губами к его мокрой щеке.

— Прощай, дядя Федя.

Обнимаю его в последний раз и взлетаю, боясь оглянуться, чтобы не видеть дикую нечеловеческую боль в глазах любимого человека.

Мне легко и свободно, я продолжаю свой полет. Вокруг мелькают незнакомые лица. Мама и отец с тоской смотрят на меня. Я, улыбаясь, стремлюсь к ним, но меня подхватывают невидимые нити и уносят в просторы вселенной. Душа трепещет от счастья и свободы, и я кружусь, смеясь, и кричу этому мирозданию: «Я могу летать! Я свободна! Я…»

Улыбка быстро сходит с моего лица. Прислушиваюсь к жалобному, пропитанному нотками скорби голосу, устремляюсь к нему. Мимо меня пролетают метеориты, мелькают одна за другой планеты, но я ни на что не обращаю внимание: я полностью сосредоточена только на источнике зова.

Огромная огненная птица появляется из ниоткуда. С криком радости она врезается в меня и заключает в кокон своих больших огненных крыльев. Я кричу, корчусь от боли из-за огня, который окутывает мою душу, и понимаю, что стремительно падаю. Пропала радость от свободы и эйфория. Вместо рук — тяжелые крылья с огненно-красными перьями. Я пытаюсь их расправить, но мне не хватает сил. Стараюсь ими взмахнуть, но они такие огромные и непослушные… И я продолжаю свое падение.

Все ближе становится планета размерами намного больше, чем Земля — но они так похожи. Яркие лучи солнца слепят глаза, скользят по мне своим пламенем. И я отчетливо понимаю, что вновь сгораю. Успеваю бросить последний взгляд, полный сожаления, на свое покрытое пламенем крыло, которое осыпается пеплом. А вслед за ним осыпаюсь и я…

«Меня больше нет в этом мире. Пусть и так, — твержу я себе. — Главное, возмездие за злодеяния свершилось».

Удовлетворение медленно растекается по телу. Но эйфорию от случившегося уносят сильные удары по лицу. По ослабевшему телу пробегает судорога…

«Но почему я опять чувствую боль? И почему опять именно в том месте, где совсем недавно над ним надругались? И почему у меня такое чувство, что это не мое тело?»

Мои ресницы сжимаются от очередного удара, лицо искажается в гримасе боли. Я медленно раскрываю глаза и с удивлением смотрю на нависшего надо мной молодого человека. Первые мгновения я захлебываюсь от чужих воспоминаний и ломоты в теле. Затем приходит осознание того, что произошло.

Я вновь живу, только в другом мире и в другом теле. Руки начинают нервно дрожать от закипающей в груди волны ненависти. За что надо мной смеется судьба? Вернуться к жизни в такие же мгновения, которые пережила… Словно кто-то отзеркалил две судьбы и соединил. Хотя в той жизни меня успел изнасиловать только один обрюзгший мужичина, а в этом мире — трое и по нескольку раз.

Девушка, в теле которой я нахожусь, кажется мне совсем юной. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, и она словно ребенок, но у нее такая же искалеченная судьба, как и у меня.

— Мир другой, а пороки все те же, — шепчут мои губы.

— Гарл… Смотри, твоя любовь пришла в себя. А ты переживал, что она умерла, — скаля зубы, ерничает блондин.

— Чего сразу — моя? — отвечает ему грубый, басистый, ломающийся, как у четырнадцатилетнего юнца, голос.

Я поворачиваю голову на окрик и встречаюсь с испуганным взглядом кареглазого брюнета — моей первой любовью. Хотя не моей, а девушки, в теле которой я оказалась.

Земли лордов Ар Мильских соседствуют с нашими землями. Юная Санайви часто видела молодого Гарла, объезжающего на скакуне свои угодья. Уж чем мог покорить юное сердце девушки этот худощавый парень, не понимаю. Но, как говорят у нас на Земле: сердцу не прикажешь.

— Санайви, чего ты так на меня смотришь? Неужели понравилось? Так мы можем продолжить.

Меня воротит от вида оголенного тела худощавого парня. То ли дело молодые ребята, с которыми я провела не один год тренировок по боевому искусству. И хотя я не видела их голыми, но даже сквозь кимоно проступали их твердые, как сталь, мышцы, да и внутренний душевный стержень совсем другой. Мои ребята никогда не опустились бы до насилия; девушки сами по ним сохли.

Я брезгливо осматриваю висящий член молодого лорда и не выдерживаю. Мне, в отличие от бывшей владелицы тела, брюнет совсем не нравится.

— А ты бы свой худой зад подставил своим дружкам, а потом рассказал всей округе о своих приятных ощущениях, — злобно произношу я, удивляясь тому, что говорю на совершенно незнакомом мне языке.

Кажется, моя реплика удивила Гарла. Кучерявые волосинки на его голове приподнимаются, безусое, крючконосое лицо багровеет, губастый рот вытягивается — точь-в-точь как у рыбы, выброшенной на берег.

— А-ха-ха-ха…! — заходится в веселом смехе блондин, но сразу замолкает, с недоумением смотря на меня.

Я перекатываюсь на край кровати, смотрю на пол пустым взглядом. Мое любимое бледно-лиловое платье из набивного сатина разорвано на несколько частей. Дыхание сразу становится учащенным и тяжелым. По телу пробегают колкие мурашки от чужих воспоминаний. Они захлестывают, погружая в острые ощущения отчаянья и осознания надвигающейся беды.

Бедная девочка. Поняв, что с ней собираются сделать, она бросилась в ноги к «своему» Гарлу, а тот, оттолкнув, накинулся на нее, словно стервятник на жертву.

Приседаю на корточки, провожу рукой по обрывкам материи, подхватываю их рукой и прижимаю к своему лицу, скрывая бегущие по лицу слезы. Вдыхаю еще сохранившийся в них едва уловимый запах тела хозяйки.