Орланд замолчал. Среди аристократов началось перешептывание, затем раздался первый выкрик, который подхватил рев множества голосов: «Да здравствует король! Ура! Да здравствует король Орланд! Да здравствует королева Дания!»

Дания едва держалась на ногах, и, если бы не уверенная поддержка Орланда, она уже давно бы села на холодную плитку пола. Дар Мирский заключил супругу в объятия и, отдавая всю свою нежность, прикоснулся к ее губам.

Толпа взревела. Вверх летели шапки, цветы, кто-то даже умудрился подкинуть вверх своих любимых, и их звонкий визг только добавлял веселья.

Отстранившись от губ Дании, король продолжил:

— Народ Мирского государства! Мы с королевой приносим вам свою признательность и обещаем служить верой и правдой на ваше благо. А сейчас в честь нашей свадьбы во многих уголках Мирского государства откроются порталы, будут выставлены бочки с вином и накрыты столы с закусками. У моего свата превосходное вино, и, думаю, после его распития, многие мужчины, как и я, поведут своих любимых в храм Богини Ириды.

Толпа гудела и ликовала. Крики радости лились со всех сторон. Сегодня Орланд поставил аристократии шах и мат, не дав ей и рта раскрыть. Конечно, король не обольщался и понимал, что ему еще предстоят трудные дни. Но сейчас, в этот волнительный не только для него день, нужно продолжить празднование его свадьбы…

Уставшая Дания сидела в королевских покоях и смущенно смотрела на то, как Орланд расстегивал пуговицы камзола, расшитого золотыми нитями. Подсев к ней на кровать, он с любовью снял с ее головы диадему, подхватил холодные ладони и поднес их к своим губам.

— Дания… моя трепетная лань. Не бойся меня. А хочешь, я тебе расскажу, когда впервые увидел тебя?

Дания захлопала ресницами, сосредоточенно слушая Орланда, совсем не обращая внимания на то, как его пальцы ловко и уверено расстегивали пуговицы на ее платье…

Глубокой ночью, когда небосвод очистился от облаков, над дворцом Мирского государства взлетел белый единорог. Мириады светил, отражаясь, играли на его белоснежных крыльях.

От взмахов крыльев на землю плавно опускались крохотные кипенные звездочки. Вскоре к танцу счастья и любви единорога присоединились еще два хранителя. Многие люди стали очевидцами этому, с восхищением смотря на золотого дракона и белого единорога. С какой заботой и любовью их крылья обнимали в танце огненно-красного феникса! Только танец птицы был недолгим. Покружив немного, она издала жалобный клич и растворилась в воздухе, осыпавшись на землю черно-серым пеплом.

Холодные капли дождя глухо ударяются о лакированную крышку гроба и, отскакивая от нее, разлетаются сотней холодных брызг. Безмолвным взглядом наблюдаю за их падением, сжимая раскрытый зонт изуродованной от ожогов рукой, не замечая промозглого ветра и холода.

Дождь, как начался с самого утра, так и не прекращается. Обычно, если во время похорон идет дождь, говорят: «Сама природа плачет по тому, кого хоронят».

Сырой ветер насквозь продувает длинное приталенное траурное платье. Копна моих рыжих волнистых волос взлетает от порывов ветра и кажется ярким солнечным пятном среди черных одеяний людей, пришедших проводить в последний путь моего отца.

Поежившись, прижимаю зонт ближе, пытаясь защититься от мокроты. Горе давно заполнило меня всю, с той самой минуты, когда, ответив на звонок телефона, я услышала: «Я бы хотел поговорить с родственниками Диневского Петра Викторовича».

«Я его дочь, Виктория», — дрожащим голосом ответила я, уже догадываясь, что сейчас услышу.

Мужской голос был мрачным и хриплым. Он словно оттягивал момент, не решаясь произнести последние слова, но все же сказал: «К сожалению, я должен сообщить вам плохую новость. Сегодня ваш отец погиб в автомобильной катастрофе».

Я качнулась. С длинных рыжих ресниц сперва соскользнула одна слеза, за ней другая, и за ними по моим щекам полился целый горячий соленый поток. Душа мгновенно сжалась от горя, в сердце проникла ледяная стужа. Наш с отцом мир, сотканный из любви и счастья, треснул и раскололся на множество осколков. Их мне в одиночку не найти во вселенной, не собрать и не склеить. Я осталась одна внутри холодных каменных стен. Вокруг множество людей, но среди них нет любимых мною.

Священник, взмахивая кадилом возле гроба, монотонным голосом читает заупокойную молитву.

— … Премилосердный Господи, услышь молитву мою за раба Петра, по неисповедимым судьбам Твоим внезапно похищенного от нас смертью…

В отличие от всех остальных, служитель церкви не может укрыться от проливного дождя и ветра. Он уже промок насквозь, и поэтому торопится.

— … соблаговоли отпустить душе его все согрешения, успокоить встревоженное сердце его, пощадить его от вечных мук и упокоить в месте светлом. Ибо Ты милуешь и спасаешь нас, Христос Спаситель наш, и Тебе единому подобает несказанная благость и вечная слава с Отцом и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

— Аминь… — повторяют за ним стоящие у гроба люди, пришедшие попрощаться с отцом и проводить его в последний путь.

Но никто из них не знает об этом последнем пути. Какой он? И где сейчас отец? Стоит ли рядом с нами? Прикасается ли ко мне неосязаемой ладонью? Или он уже предстал перед Богом?

Много говорят об этом последнем пути. Кто-то верит, кто-то нет, но одно я знаю точно: возврата оттуда нет. Не придет больше отец! Не посадит к себе на колени! Не улыбнется счастливо и не спросит, гладя копну моих волос: «Лисенок мой, рыжий проказник, давай рассказывай, чем сегодня занималась?»

От воспоминаний горло сжимает в тугой жгут, дышать становится трудно. Гроб медленно опускают в темную сырую яму, на дне которой разложен лапник. Слезы катятся потоком и хочется закричать: «ОСТАНОВИТЕСЬ! ВЕРНИТЕ ЕГО НАЗАД! ВЕРНИТЕ МНЕ… моего… папу».

Шмыгая холодным носом, поедаю глазами темно-коричневую крышку гроба, на которую падают первые комья сырого песка. Сквозь пелену слез взгляд успевает выхватить последний не покрытый песком участок древесины, но вскоре и он исчезает под тяжелыми слоями мокрой земли.

«Все», — говорю сама себе. Все. Мой мир навсегда раскололся на «до» и «после».

Ладошки начинает покалывать, и в них медленно разгорается жар. Держать ручку зонта становится невыносимо больно. «Только не это!» — мысленно кричу сама себе, но не могу остановиться. Прислушиваюсь к разгорающемуся пламени в своих руках и вздрагиваю, чувствуя на своем плече горячее прикосновение чьей-то ладони.

Повернувшись, встречаюсь взглядом с Дмитрием Серафимовичем. Папин друг по бизнесу. Я не могу передать ему всю силу своей благодарности. Баркач велел ни о чем не беспокоиться и взял на себя все хлопоты с похоронами. Спокойный взгляд его карих глаз отвлекает от внутреннего жара и спасает от еще одних ожогов.

Первые ожоги на руках я получила, когда мне было пять лет. Тогда, стоя вот на таком же кладбище, я провожала в последний путь маму и не хотела мириться с тем, что происходило. Моя мама — «светлое солнышко», как называл ее отец, — умерла от ножа маньяка. Я не понимала, за что этот человек убил маму? Ведь она никому никогда не делала зла, она даже ругаться не умела. А теперь мы с отцом должны были остаться одни. Я была еще слишком мала, но уже отчетливо понимала, что смерть страшна, и она никогда не возвращает того, кого забрала к себе.

Осознав, что больше никогда не увижу маму, я зашлась в истерике. А затем произошло что-то невероятное: мои ладони захватил огонь, и тогда я кричала уже от боли, что изъедала руки.

К счастью, отец сумел быстро сориентироваться и вылил на меня воду из бутылки. Никто тогда так и не понял, что случилось. Откуда появился огонь? Все только сетовали, что девочка сильно обожгла руки и предстояло долгое лечение, но оно вряд ли избавило бы ее от ужасных шрамов.

А дальше были больницы, операции и психологи. Только ничего ни помогало. Мы с отцом все больше скатывались в пучину одиночества от потери любимого нами человека. Вытащил же нас из этого состояния Зимин Федор Евгеньевич, папин друг по Афгану.