В один из дней он появился на пороге нашего дома, завернул меня в покрывало и поспешил на выход. Испуганный отец побежал вслед за ним, а дальше была беготня по магазинам, затаривание продуктами и всем необходимым снаряжением для рыбалки и покупка авиабилетов на озеро Байкал.
«Дядя Федя съел медведя», — так я дразнила его частенько. А он, рыча и растопырив пальцы, бежал за мной, переваливаясь, и пытался поймать, приговаривая: «А вот я сейчас поймаю этого рыжего лисенка и съем».
Я подпрыгивала, когда чувствовала прикосновение его пальцев к моим волосам, весело визжала и, хохоча, убегала. Он, конечно, меня догонял, подхватывал на руки, подбрасывал вверх, и тогда я заходилась непрекращающимся смехом.
Дядя Федя был той соломинкой, за которую хватаются утопающие, и мы с отцом схватились за нее. Походы, рыбалка, сбор грибов и ягод, катание на лыжах постепенно удаляли нас от точки удара — горя, приучая жить без любимого нашего рыжего солнышка.
Смерть отца была для меня шоком, но я нашла в себе силы собраться и первым делом позвонила Зимину, но его телефон был вне зоны доступа. Опять повел очередную группу своих ребят в леса тайги. Мастер спорта по самбо, превосходно владеющий навыками боевого искусства, владелец спортивного клуба. Помимо занятий Федор Евгеньевич водил группы в походы по горам, лесам, болотам и озерам, обучал навыкам выживания в условиях малопригодных для жизни. Это он был моим первым тренером.
Отец бурчал: «Нечего такой маленькой девочке бока на матах отбивать». Но я сама так увлеклась необычным видом борьбы, что до сих занимаюсь самбо. Меня не интересуют награды и медали. Но я обожаю наблюдать, с какой ухмылкой парни смотрят на мой бело-красный пояс вначале, и как меняются выражения их лиц, когда они оказываются прижаты мною к мату. А я… я мечтаю, что когда-нибудь дядя Федя повяжет вокруг моей талии красный, как у него, пояс. Поэтому все свободное время провожу в спортзале, стремлюсь к достижению своей заветной цели — девятого дана. А времени у меня мало.
Психологи советовали отцу занять мое время различными кружками и занятиями. С моими изуродованными руками это оказалось непросто. Балет, шахматы, шашки, музыкальные инструменты, плавание и даже рисование сразу отпали по очевидной причине. Такие же, как и я, дети смотрели во все глаза на мои руки, не скрывая порой своего отвращения. Слишком рано я поняла, каким жестоким может быть мир. И в какой-то момент я перестала себя жалеть. Вздернув голову, смотрела с холодом в глаза ребятне, надсмехавшейся надо мной.
Вторым моим увлечением стали восточные танцы, и ими я тоже занимаюсь и по сей день. Гибкая от природы, хорошо чувствующая ритм музыки, своим танцем я восхищаю не только учительницу, но и тех, кто смотрит на меня. За прошедший год из худощавой бесформенной девчонки с едва заметными округлостями грудей я преобразилась в стройную высокую девушку, к тому же стала обладательницей тонкой талии, стройных длинных ног и, к моей и всеобщей радости, второго размера бюстгальтера. Столько было переживаний, а, оказывается, зря.
«Не переживай, дочь, — успокаивал меня отец, когда я шестнадцатилетняя, рассматривала свое отражение в зеркале. — Твой рассвет еще впереди».
Папка оказался прав. Через два года я стала замечать на себе заинтересованные взгляды парней, некоторые даже оказывали мне знаки внимания, но, увидев «Джип» отца, быстро ретировались. Пока расстраиваться было незачем: впереди ЕГЭ, поступление в институт, а потом как получится.
Звонок телефона выдергивает меня из раздумий.
— Лисенок, прости, что сразу не ответил. Как у вас дела?
От голоса еще одного родного человека к горлу подступает комок, в носу сразу начинает щипать, и горячие горошины слез струятся по щекам.
— Папа погиб в автомобильной катастрофе… Мы его сегодня похоронили, — найдя в себе силы, шепчу я.
— Держись… Вылетаю, — цедит сквозь зубы Зимин и прерывает разговор.
Прижав телефон к губам, сдерживаю крик боли. Плечи дрожат, и я захожусь в рыданиях от понимания, что не могу уткнуться в его родное плечо и выплакать всю свою боль одиночества.
Баркач обнимает меня за плечи, прижимает к себе.
— Ну… будет, девочка. Слезами горю не поможешь. Пора ехать в ресторан, поминать твоего отца.
Он подхватывает меня под руку и ведет к своему внедорожнику. Тяжелое дыхание мужчины, который идет рядом, немного отвлекает. Дмитрий Серафимович — мужчина примерно пятидесяти лет, под сто пятьдесят килограммов веса.
Двое охранников ступают за нами следом. Один держит над нами большой черный зонт, другой зорко смотрит по сторонам.
Папин партнер по бизнесу редко, но бывал у нас дома. Они с отцом запирались в кабинете и подолгу о чем-то беседовали. Мне становится жалко этого грузного мужчину, которому приходится в такую погоду разгуливать по кладбищу.
В ресторане я не притрагиваюсь к еде. Опустив голову, слушаю об отце хвалебные речи приглашенных к поминальному столу людей. Кто они? Какую лепту вносили в его жизнь? Их полупьяные и пьяные лица мне не знакомы, да и знали ли они отца — затрудняюсь сказать. Меня это мало волнует. Единственная мысль, которая меня сейчас гложет, — быстрей бы все закончились.
— Устала? — с теплотой в глазах спрашивает меня Баркач.
В подтверждение я молчаливо киваю.
— Тогда поднимайся. Пусть гости еще посидят, помянут твоего отца, а я тебя домой отвезу. Не боишься дома одна оставаться?
Я вновь мотаю головой. Медленно иду по залу ресторана, рассматривая сквозь пелену слез окрашенные охрой дощатые полы. Удивляюсь дизайнеру ресторана. В наш век, когда полки магазинов ломятся от многообразия товаров, оформить ресторан в таком интерьере?
Дорога домой занимает полчаса. Слушая, как шуршат колеса внедорожника по мокрому асфальту, все глубже погружаюсь в свое горе. До меня начинает доходить, что я опять останусь дома одна, среди давящей тишины и холодных стен.
Прихожу в себя, только когда оказываюсь посередине парадного холла. Взгляд скользит по кованым перильным ограждениям, выполненным по образцу лестницы Малого Дворца в Париже. В носу вновь щиплет от воспоминаний. Строительство нового дома закончилось два года назад, а потом были споры и смех по поводу дизайна и оформления комнат. Увидев однажды кованую лестницу Малого Дворца, я влюбилась в нее и захотела именно такую. На что отец ворчал, упираясь: «Лисенок, ну пойми ты наконец: где Париж, и где мы?»
Встав на каменную ступеньку лестницы из малахита, останавливаюсь, держась за поручень, и поворачиваюсь, чтобы сказать слова благодарности.
— Спасибо, Дмитрий Серафимович. Не представляю, что бы я без вас делала.
— Ну, ну, чего ты, девочка? Ступай спать. А я в кабинете твоего отца посижу, не возражаешь?
— Конечно, сидите сколько угодно, — говорю, смотря себе под ноги, продолжая медленно подниматься, но вновь останавливаюсь от вопроса Баркача.
— А Зимин когда к тебе собрался?
— Я не спросила, где он сейчас. Сказал, что вылетает.
— Спокойной ночи, Виктория.
Я киваю. Дохожу до второго этажа и слышу, как удаляются тяжелые шаги Серафимыча и его телохранителей. Войдя в свою комнату, бросаю взгляд на кровать и вспоминаю, что оставила своего любимого лисенка на первом этаже.
Специальные стеллажи, поставленные у стен моей комнаты, заставлены коллекцией лисят. Когда-то отец подарил мне одного плюшевого лисенка, и с тех пор почему-то у него вошло в привычку дарить мне рыжих плутовок. Глиняные, стеклянные, выполненные из дорогого камня и, конечно, плюшевые лукаво смотрят на меня своими черными глазками-пуговками. Обычно я им улыбаюсь и подмигиваю, но сейчас этого делать не хочется, и мне кажется, что лисы скорбят, поддерживая меня.
Возвращаться не хочется, но я беру себя в руки и медленно иду обратно на первый этаж. Осматриваю кресла и диваны, обтянутые белоснежной кожей, с тревогой смотрю по сторонам. Обхожу диван и с облегчением вздыхаю, увидев лежащую на полу пропажу. Поднимаю игрушку, но тут силы покидают меня, ноги становятся слабыми. Стискиваю в руках лиса и опускаюсь на теплый пол, прижимая к лицу рыжее создание. Из груди рвется отчаянный крик, но я его быстро глушу: из головы совсем вылетело, что в доме гости. Гнусавый беспокойный голос Баркача обдает колкими мурашками холода. Мои острые ноготки со всей силы вонзаются в ворсистый мех игрушки.
