— Да перерыл я уже все шкафы! Нужного документа нигде нет. Сейчас мои ребята сейфами занимаются. Обижаешь, Ефимыч, сделают все в лучшем виде… Спать ее отправил… Да… Нам бы завещание найти, да успеть переделать его до прибытия Зимина. Уже его дружки крутились вокруг, но пока серьезных мер не предпринимали… Ничего, и у нас в ФСБ свои люди есть… Все, давай, Ефимыч, пойду кофе себе заварю.

Отключив телефон, Баркач поворачивается и встречается с моим холодным взглядом, полным презрения. Крик ненависти вырывается из груди, в одно мгновение я преодолеваю расстояние, разделяющее нас, и со всей силы ударяю ногой его в живот.

Баркач теряет равновесие, и по дому разносится громкий шум от падения грузного тела. Сажусь на него верхом и начинаю стучать кулаками по его безобразному жирному лицу.

— Сволочь, иуда, убийца…

Один из охранников хватает меня за волосы и оттаскивают подальше от своего босса. Я пытаюсь вырваться, превозмогая боль, хватаюсь за его руки и ударяю ногами его лицо.

Громила разжимает руки и отпускает мои волосы. Хватаясь за нос, кричит гнусаво:

— Ах ты, тварь! Сучка! Ну ты у меня за это получишь!

Боль пронзает голову, и тьма мгновенно затягивает меня в свои владения.

Прихожу в себя медленно. Голова раскалывается от боли. Выходит, второй охранник пришел на помощь своему товарищу и хорошо меня приложил. От ощущения едва заметной прохлады, касающейся тела, мгновенно забываю о головной боли. Дергаю рукой, пытаясь прикрыть свою наготу, но тонкие веревки впиваются в мои запястья. Проклинаю тот день, когда решила заказать себе железную кровать с изголовьем спинок в стиле неоклассика, с декоративными розетками в центре окружностей. Рефлекторно пытаюсь сдвинуть ноги, но попытка заканчивается лишь тем, что я привлекаю к себе внимание.

— Очнулась, сучка!

— Эдик, не кипятись. А то, что девчонка тебя уделала, будет тебе уроком на будущее. Будешь помнить, что даже вот такие стройные девушки могут дать отпор.

Мысль о том, что я лежу голой перед тремя мужчинами, обжигает разум. Сердце начинает свой разбег от осознания, что сейчас произойдет. Резко размыкаю ресницы и туго сглатываю подступивший к горлу комок.

Баркач, расстегивая золотые запонки на рукавах рубашки, смотрит безразличным взглядом.

— Вот скажи, кто тебе спать не давал? А ты красивая… — Трогая пальцами свои разбитые губы, он, прищурившись, осматривает меня с ног до головы. Задерживает взгляд на моем междуножье; в карих глазах давно пылает похоть. — Обожаю рыженьких и молоденьких, а особенно девственниц. Уж как они до последнего борются за свою честь: скулят, брыкаются, изворачиваются, а потом сразу послушными становятся. Не понимаю, чего сопротивляются? Какая разница, кто их первым протыкать будет? Артем, можете попользоваться ею после меня. На иглу посадите — она за дозу сама к вам прибегать будет.

— А Зимин?

— Зимин… — Баркач выпятил свои дряблые пухлые губы. — Вот незадача с этим дядей Федей. Тогда вколите ей по полной. Да не забудьте камеры слежения подчистить.

Сев на кровать, Серафимович вытянул ногу. Один из охранников быстро подскочил к нему, снял один ботинок и носок — затем вторую пару. Встав, Баркач расстегнул ширинку и скинул штаны, за ними кое-как снял семейные шорты.

Мое дыхание участилось. Чувствую, как часто и надрывно стучит мое сердце. В очередной попытке избавиться от пут дергаю руками и ногами. Хочется отползти подальше от голой тонны жира; к горлу подкатывает тошнота. Не таким я представляла своего первого мужчину. Кусаю губы от вида его обвисших сисек и огромного живота, практически полностью закрывающего его торчащий член.

Баркач едва переставляет свои толстые ноги, подходит к краю кровати, залезает на нее и устраивается у меня между ног.

— Чего так смотришь? Знаю, что не аполлон, но ведь должен вас кто-то трахать. Так почему мне не быть первым? Вика, я ведь у тебя буду первым?

Я набираю побольше слюны в рот и плюю в его толстую, оплывшую жиром рожу. Сразу подбегает один из охранников, с силой отпечатывает ладонь на моем лице. Моя голова дергается от сильнейшей боли, слезы мгновенно скатываются по вискам.

— Артем, ну зачем ты так жестоко с девушкой? Поласковей надо.

От прикосновения к телу грузных влажных рук вздрагиваю, прекращая плакать. Меня передергивает, когда громадная ладонь накрывает мою грудь, и пальцы уверенно сжимают до боли мой маленький розовый сосок. Облегченно вздыхаю, когда он прекращает пытку. Скорее всего, решив, что его ласк предостаточно, Баркач наваливается на меня и пытается попасть между моих ног, но у него ничего не получается.

— Ноги ей развяжите, согните в коленях и держите покрепче, чтобы не вырвалась.

Пока два амбала развязывают веревки, я всеми силами ищу огонь внутри себя, зову его. Пытаюсь дотянуться до него всеми фибрами души, но все тщетно. Когда чувствую, что практически свободна, делаю попытку брыкнуться, но мои ноги тут же умело скручивают, удерживая захватом.

— Чего ты брыкаешься? — нависнув надо мной, произносит Баркач и рывком входит в меня.

Я давлю в себе крик боли — получается не очень.

— Ох, какая ты узенькая, — тяжело дыша, закатив от наслаждения глаза, произносит он.

Я тоже со всей силы сжимаю глаза и от внутренней боли прикусываю до крови щеки, не замечая собственных слез.

— Все… Обмякла малая. Можете ей руки развязать. Нервируют меня веревки.

Свобода рук не приносит мне облегчения. Внутри громадная яма, пустота, и я падаю в нее, тону в ее черноте. По моим маленьким, тонким, видевшим не одну операцию, пальчикам проходит волна колких иголок: постепенно возвращаются кровообращение и долгожданное тепло. Оно приносит усладу в мою изуродованную душу.

Открыв глаза, вижу, как из-под жидких пшеничных волос Баркача, стекают капельки пота. Они продолжают течь тонкими ручейками по его виску и лицу и, глухо падая, ударяются об меня. От этого отвратительного ощущения в очередной раз хочется вырваться, но я понимаю, что это уже бесполезно, и едва сдерживаю рвотный спазм. Почему? Сама не понимаю. Может, было бы лучше показать этой мрази, как меня мутит от него? Как противен его соленый пот? Как меня колотит от брезгливости из-за одних лишь прикосновений его дряблого тела и колышущихся слоев жира?

Еще немного уговариваю себя, стараясь не думать о том, как болит у меня в промежности. От последнего болезненного толчка в меня я не выдерживаю и вскрикиваю, но тут же прикусываю губы. Мне кажется, что на них уже нет живого места: они все кровоточат. Сладко-соленный вкус собственной крови заполнил весь рот, и я чуть не давлюсь ею.

Если в первые минуты, когда на меня навалилась эта тонна жира, мне хотелось отомстить, когда все это закончится, то сейчас я хочу другого. Я хочу сейчас, сию же минуту, убить это ничтожество, которое все это время притворялось другом отца. За смерть отца, за таких же девчушек, как я, которым он искалечил жизнь. Хочу кричать и требовать от этого погрязшего в обмане, лжи и насилии мире только одного — дайте мне убить эту мразь! Это отродье в образе человека!

Его старческие морщины исказились от сладостных судорог. У меня больше не остается сил. Я говорю себе: «Готова!», и вонзаю свои горевшие огнем пальцы с тонкими ноготками в его помутневшие от оргазма зрачки. Вгоняю и продолжаю свое медленное погружение в глазницу, обхватив ногами жирное тело. Удерживаю его, хотя это очень трудно. Терплю и продолжаю делать задуманное с одной лишь мыслью: «Убить».

Считаю мгновения до своего воспламенения. Потому что огонь не только в моих руках, он давно внутри меня — бушует, рвется на свободу, поедает последнее, что от меня осталось. В человеческом теле есть резервы на самоуничтожение, и, если этого сильно захотеть, то это случится.

И я кричу, продолжая держать в крепком захвате жирную морду. Кричу изо всех сил, не замечая того, как вспыхивает под моим телом простыня, а за ней матрас. Как охранники пытаются оттащить от меня своего босса, но огонь, словно голодный зверь, бросается на них и с жадностью пожирает их исковерканные от боли лица. Им больно, а мне уже нет! Я купаюсь в языках пламени! Я рада им! Я отдаю себя полностью огню, лишь бы уничтожить эту тварь, чтобы он уже никогда и никому не причинил того, что причинил мне.