— Я отомщу за тебя, — шепчут мои губы.

То, что я попала в тело Санайви, не значит, что я воспринимаю его как свое. Мне сложно принять девичью хрупкость, ее маленький рост — это пока все, что я воспринимаю по ощущениям. Хочется увидеть себя в отражении.

Быстро встав, прижимая к себе обрывки платья, чтобы прикрыть наготу, медленно подхожу к зеркалу и с трудом сдерживаю рвущийся крик. Смотрю на свое большеглазое лицо, украшенное кровоподтеками и синяками. Взгляд зеленых глаз не детский, он полон взрослой серьезности. Длинные, доходящие до середины бедер медно-рыжие волосы всклокочены. Губы бантиком одеревенели от укусов и злых терзаний. Когда-то они были нетронутыми, розовыми, но сейчас стали пепельно-серыми. Они потеряли свою притягательность вместе с хозяйкой, словно она унесла с собой их наивную открытость, зная, что уже никто и никогда не прикоснется к ним.

— Что же они с нами сделали? — шепчу я, прикасаясь дрожащей рукой к своему отражению.

Обоюдное горе и ужасы пережитого насилия вспыхивают во мне языками пламени, и я едва сдерживаю себя, дожидаясь третьего виновника смерти девушки.

Отвлекают меня от тяжелых мыслей вспышки света снаружи. Нахмурившись, поворачиваюсь на шум, медленно подхожу к окну, откидываю тяжелую старую, потертую плюшевую штору и замираю с восхищением.

Высоко в небе кружатся удивительные создания. Я с восхищением наблюдаю за золотым драконом. Кажется, что его огромные переливающиеся крылья задевают ночной небосвод, и с неба осыпаются миллиарды звезд, сияющих золотым светом.

К дракону подлетает белый — волшебной красоты — крылатый конь.

— Единорог! — срывается с моих губ. Я с восхищением наблюдаю за размахом его белоснежных, как у ангела, крыльев. К золотому звездопаду прибавляются легкие и белые, как пух, снежинки.

От единорога и дракона исходит волна силы и любви. Они кружат в танце, поворачивают головы и с надеждой смотрят куда-то вдаль, словно молча взывают к кому-то. Мое дыхание замирает, помертвевшие губы чуть открываются, в глазах плещется восхищение от узнавания огненно-красной птицы, подлетевшей к ним.

— Феникс, — наконец произношу я и начинаю часто дышать.

Сердце трепещет в ритме танца, когда огненная птица поворачивается в мою строну, словно услышав мой шепот. Ее глаза, как два огненных опала, завораживают ярким оранжево-красным цветом. От игры света в них захватывает дух.

В памяти всплывает все, что я знаю об этом удивительном драгоценном камне. Народы древности считали, что огненный опал символизирует райскую птицу и олицетворяет собой счастье, надежду и настоящую любовь. Хотя некоторые страны приписывают камню ложные надежды.

Сейчас оранжевые всполохи огненных глаз напоминают зарево заката. Я отдаюсь во власть их сияния и погружаюсь в кровавую пламень красок игры света. Душу пронизывают и ранят сотни нитей тоски, боли и сожаления. Я принимаю все ее страдания в себя. Стараюсь успокоить, делясь своей силой, говорю, что не держу на нее зла, и отдаю ей частичку своей любви.

Мы смотрим друг другу в глаза, и никто не понимает и не слышит наш безмолвный разговор. Мы словно одно целое с этой удивительной, красивой птицей. Наши сердца на мгновение стучат в такт, дыхание становится одним на двоих. Я улыбаюсь от счастья и восхищения, горящих внутри.

Прохладные руки прикасаются к моему плечу, и я вздрагиваю.

— Что, любуешься хранителями магических источников? Только не понятно, чему они радуются?

— Любви, — отвечаю я и поворачиваюсь, смотря в воспаленные глаза блондина.

В темно-серых глазах насильника пляшут искорки смеха. Тонкие, как ниточки, губы расходятся в злой улыбке, и он заходится в смехе.

— Эрвис, расскажи, что тебя так развеселило?

Я облегченно вздыхаю, смотря на вошедшего третьего подонка, который уходил из комнаты в поисках вина. Но наши погреба давно пусты, поэтому насильник и вернулся таким злым и раздраженным. Он старше своих друзей, его походка уверенна; беспечный взгляд светло-карих глаз блуждает по моему телу.

Встретившись с холодом моих глаз, парень замолкает в непонимании. Еще бы не озадачиться сиятельному молодому лорду: думал, что встретит заплаканное лицо и рыдания юного создания, а встречается с безразличием и презрением.

— Да вот, Санайви говорит, что хранители источников радуются любви.

— Любви⁈ — не скрывая своего сарказма, подхватывает смех своих дружков третий насильник.

Дернув плечом, сбрасываю прикосновение чужих пальцев.

— Насмеялись? А теперь, мальчики, пошли вон из моего дома.

Смех резко прерывается.

— А ты, смотрю, остра на язычок стала. Видно, мы тебя мало воспитывали.

— Такая падаль, как вы, может только избивать и насиловать беззащитных детей.

От повторного прикосновения липкой руки к плечу меня передергивает. Срабатывает рефлекс, отработанный годами тренировок. Локтевым сгибом правой руки обхватываю шею нападающего и, прижав его грудь к своей спине, рывком перебрасываю через себя, отпуская захват рук. Тяжело дышу от усталости и внутренне улыбаюсь, услышав грохот падающего тела. Поднимаю голову и смотрю в глаза Гарла.

— Чего не смеетесь? Радуйтесь…

Блондин, придя в себя от удара, заохав, пытается встать, но я не даю ему этого сделать. Складываю ладони лодочкой, развожу руки и со всей силы ударяю ими по его ушам.

Схватившись за голову, Эрвис начинает кататься по полу, дико крича от боли.

— Ты что творишь⁈

Брови насильников вскакивают на лоб. Они переводят свои изумленные взгляды с меня на своего орущего друга.

— Ты кто такая⁈ — Осматривает меня с прищуром третий насильник, словно догадывается, что перед ним не Санайви.

Я забыла его имя. На вид он старше своих друзей лет на пять, черты лица отталкивающие, особенно его колкий взгляд, тонкие нити губ напряжены.

Наш зрительный поединок прерывает Гарл. Он срывается с места и кидается на меня в попытке отомстить за своего друга. Мне смешна его попытка. Легко перехватываю занесенную для удара руку, моя нога взлетает и со всей силы ударяет по его причинному голому месту. Второй поверженный насильник у моих ног.

Остался третий, но он не спешит нападать. Вскинув руки, что-то шепчет, не спуская с меня своего колкого взгляда, наполненного превосходством. Между его ладоней вспыхивает пламя.

Я с изумлением смотрю на магию огня. Она приближается ко мне, и мое дыхание замирает. Едва не падаю от прямого попадания магического сгустка пламени в мое сердце. С любовью принимаю его в себя, закрываю глаза и призываю магию феникса. Дожидаюсь мгновения, когда она входит в меня, и с упоением чувствую ее ласковое движение по моему телу.

Когда огненного накала во мне становится слишком много, я разлетаюсь на множество кроваво-красных искр. С ревом набрасываюсь на остолбеневших от изумления насильников. Пожираю языками пламени стены, скромную обстановку комнаты, окутываю огнем небольшой домик, в котором родилась Санайви. Погребаю под раскаленными углями и пеплом ее недолгую загубленную жизнь. Иду бестелесным духом в ревущем пламени, с безразличием смотрю на искореженные и обугленные тела насильников.

Взлетая, рвусь к звездам. Устремляюсь ввысь, во вселенную. Смеясь, кружусь, расставив руки в стороны от ощущения полной свободы и счастья. Моя улыбка мгновенно меркнет от вида воспламенившейся огненно-красной птицы, издающей жалобный клич. Я бросаюсь к ней, но успеваю лишь подхватить ее огненную искру. Прижимаю к своей груди горячую частичку пепла и лечу в поисках феникса.

Нахожу ее у большого колодца, из которого вырываются языки пламени. Присаживаюсь на краю необычного сооружения рядом с птицей. Осторожно прикасаюсь рукой к ее мягкому огненному оперению, и меня захлестывает волна ее душевной боли и отчаянья.

Тону в чувствах безысходности и тоски огненного хранителя. Обнимаю, пытаюсь успокоить и обещаю, что найду в этом мире того, кто любит душой, кто отдает себя всего ради любви. Найду того, кто сможет своей чистой любовью разжечь пламя ее магического источника.