— Ты путаешь психологов с супергероями, — возразила я, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи с самого утра, слегка отпускает.

— А разве есть разница? Особенно в твоем случае, — он наклонился ближе. — Ты же не носишь очки? Нет? Вот видишь, классический признак супергероя под прикрытием.

— Может, после пар зайдём за кофе? — бросил он небрежно, меняя тон. — Ты давно никуда не выбиралась.

Я не повернула головы, наблюдая за тем, как солнечный луч переливается на обложке моей тетради.

— Не сегодня.

— Тогда завтра?

— Посмотрим.

Он улыбнулся — спокойно, терпеливо. Он вообще умел ждать. Был из тех, кто рассчитывает, что ты однажды устанешь держать оборону.

— Ты же знаешь, на меня можно положиться, — сказал он тише. — В любом смысле.

Я закрыла тетрадь, скользя пальцами по прохладной поверхности.

— Конечно, спасибо.

Я прекрасно знала о его чувствах ко мне, но ответить взаимностью не могла. Не до отношений мне сейчас — не тогда, когда каждый день начинается с того, что я проверяю, дышит ли еще моя мать.

Началась лекция. Преподаватель говорил о чём‑то важном, но слова не задерживались в голове, проскальзывая, словно капли дождя по оконному стеклу.

— Ты опять смотришь сквозь людей, — прошептал Лукас. — Где ты сейчас?

Я хотела ответить: не здесь.

В узком коридоре. В темноте. В запахе, которого не существует — и который невозможно забыть.

— Думаю, — сказала я вслух.

Он смотрел слишком внимательно, и в этом взгляде было что-то тревожащее — словно он мог увидеть за моей маской все то, что я так тщательно скрывала.

— Ты вообще, когда‑нибудь позволишь кому‑то быть рядом? — спросил он почти в шутку, но за легкостью тона скрывался настоящий вопрос.

Я усмехнулась, отворачиваясь к окну.

— А зачем?

Он замолчал, не найдя слов, и я почувствовала укол совести за свою резкость.

Я снова посмотрела на доску и почувствовала знакомое спокойствие — то самое, которое приходит, когда держишь всех на безопасном расстоянии.

Утро среды началось раньше, чем хотелось. Я постучала в дверь маминой комнаты и не стала ждать ответа — толкнула её плечом. Полумрак, тяжёлый воздух, неубранная кровать. Она лежала на спине, с рукой, брошенной поверх одеяла, и выглядела так, будто спала всего пару часов.

— Мам. Тебе на смену.

Она открыла глаза почти сразу. Слишком быстро — признак выработанной привычки.

— Знаю, — хрипло сказала она и приподнялась. — Сколько времени?

— Без пятнадцати семь.

— Успеваю.

Она встала, прошла мимо меня на кухню, включила чайник. Движения — точные, экономные. Мама работала фельдшером на скорой. Дежурства, чужая боль, которую она умела держать на расстоянии. Свою — нет.

Я наблюдала, как она умывается холодной водой, как долго смотрит на себя в зеркало, прежде чем достать из ящика косметичку. Лёгкий тон, капли для глаз, мятная жвачка. Всё — чтобы стереть следы недосыпа и очередного запоя.

— Ты сегодня поздно? — спросила она, не оборачиваясь.

— Групповая с утра. Потом колледж.

— Хорошо, — кивнула она. — Не забудь поесть.

Мы обе знали: я забуду.

Когда она ушла, квартира снова стала слишком тихой. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Темно-голубые, почти синие глаза. Кудрявые каштановые волосы, которые я так и не научилась укладывать — они жили своей жизнью. Лицо — обычное, миловидное. Такое, которому легко доверяют.

Я натянула тёплый свитер, куртку, зашнуровала ботинки и вышла.

Октябрь в нашем городе не умел быть деликатным. Ливень хлестал стеной — лиловый, тяжёлый, будто небо решило вылить всё сразу. Через пять минут я была мокрой до нитки. Вода стекала по воротнику, волосы прилипли к вискам. Я опаздывала. И это было странно. Внутри скручивалась тревога — опоздание на групповую было недопустимо для меня как стажера-психолога.

Центр реабилитации встретил меня запахом дешёвого кофе и мокрой одежды. Я поднялась по лестнице быстрее, чем обычно, сердце колотилось не только от подъёма, но и от страха увидетьегоснова.

Внутри уже сидели. Круг из стульев. Все на местах. И он тоже.

Лиам сидел, откинувшись назад, широко расставив ноги, локти на коленях. Тёмная куртка, влажные пряди волос на лбу. Он выглядел так, будто дождь его не коснулся — или будто ему было всё равно. Наши взгляды пересеклись, и по моей спине скользнул холодок. В его глазах читалось что-то похожее на вызов — или узнавание. Как если бы он каким-то образом понимал, что происходит внутри меня лучше, чем я сама.

Ни приветствия. Ни усмешки. Только короткая, острая пауза.

Я извинилась за опоздание и заняла свободный стул.

— Сегодня у нас вторая встреча, — начала Хантер. — Напоминаю: группа обязательная. Присутствие фиксируется. Здесь мы говорим о гневе и ответственности.

Гнев. Ответственность. Слова отзывались во мне, как эхо в пустом колодце. Я сама не могла понять, почему ощущаю дрожь, когда произношу их мысленно.

Лиам смотрел в пол. Его руки — с тонкими шрамами на костяшках — слегка подрагивали. Я ловила себя на том, что изучаю его слишком пристально, замечаю детали, которые должна была бы замечать только профессионально. Сбитые костяшки, выправка человека, знающего, как драться, небрежная уверенность в движениях.

— Начнём с короткого круга, — продолжила она. — Имя. Состояние. Без деталей.

Когда очередь дошла до него, он поднял голову, и я почувствовала, как напрягаюсь. Его голос был глубоким, с хрипотцой — голосом человека, который недостаточно спит и слишком много курит.

— Лиам, — сказал он ровно. — Нормально.

— «Нормально» — это что? — мягко уточнила куратор.

Он пожал плечами, и на его лице появилась усмешка, которая никак не касалась глаз.

— Это значит, что я здесь, а не там, где был бы предпочтительнее. — В его тоне слышалась едва заметная издёвка. — Разве не этого вы все бы хотели?

Кто-то усмехнулся. Кто-то отвёл взгляд. Я почувствовала, как что-то сжимается внутри от грубой искренности его ответа.

Когда очередь дошла до меня, я сказала:

— Рейвен. Сконцентрирована.

Это была почти правда. Я действительно была сконцентрирована — на нём, на том, как он избегал смотреть на остальных, но иногда бросал взгляды в мою сторону, как будто проверяя, верю ли я своим словам. Это беспокоило меня больше, чем следовало.

Вторая половина занятия была посвящена триггерам. Ведущая задавала вопросы, группа отвечала неохотно. Гнев всегда проще показать, чем разобрать. В комнате было душно, мой свитер медленно подсыхал, оставляя на коже неприятное ощущение влажного тепла. Я старалась не ёрзать на стуле, сохранять позу внимательного слушателя.

— Что происходит в теле перед вспышкой? — спросила она.

Молчание висело в воздухе, густое, как дым. Все смотрели куда угодно, только не друг на друга.

— Сердце, — вдруг сказал Лиам. Его голос звучал почти скучающе, но я видела, как напряглись мышцы на его шее. — Оно начинает биться слишком громко. Будто кто-то колотит изнутри и хочет выбраться.

Я подняла глаза, встречаясь с его взглядом. На мгновение он позволил маске скуки соскользнуть, и я увидела что-то настоящее — темное, болезненно острое.

— А дальше? — спросила ведущая.

— Дальше всё раздражает, — продолжил он, делая резкий жест рукой. — Даже люди, которые ничего не сделали. Особенно люди, которые ничего не сделали, но смотрят, будто всё понимают. — Он бросил короткий взгляд в мою сторону, и я почувствовала, как холодеют пальцы.

— И что ты с этим делаешь?

Он усмехнулся — без веселья, скорее с горечью.

— Раньше? — Он сделал паузу, и что-то опасное мелькнуло в его глазах. — Раньше я решал проблему. Быстро и эффективно.

В комнате стало тише, воздух словно сгустился. Я чувствовала, как напряжение скручивается спиралью вокруг него.

— А сейчас? — не отступала Хантер, хотя я видела по её позе, что она тоже ощущает эту перемену в атмосфере.