Дверь за ним закрылась, и я осталась одна в комнате, пропитанной запахом нашей страсти, с сердцем, разбитым на тысячу осколков.

Я не знала, сколько времени прошло, пока я сидела так, завёрнутая в простыню, смотря в пустоту. Минуты? Часы? Внутри меня бушевал ураган эмоций — боль, стыд, гнев, отвращение к себе за то, что позволила себе поверить, что в таком человеке, как Лиам Дюбе, может быть что-то настоящее.

Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как дрожат ноги. Мне нужно было смыть с себя его запах, его прикосновения, выскрести из памяти каждое мгновение нашей близости. Но я знала, что это невозможно. Лиам Дюбе оставил на мне свою метку — не как любовник, а как хищник, растерзавший добычу.

Шатаясь, я добралась до ванной и включила воду. Глядя на своё отражение в зеркале — растрёпанные волосы, опухшие от поцелуев губы, следы его пальцев на моей коже — я поняла одну простую истину: иногда самые глубокие шрамы оставляют не те, кто нас ненавидит, а те, кому мы позволили притвориться, что они нас любят.

Вода лилась по моему телу, но она не могла смыть чувство предательства. Боль от его слов была хуже, чем физическая боль, которую я когда-либо испытывала. Я прислонилась лбом к холодной плитке и позволила слезам смешаться с водой.

Выйдя из душа, я механически оделась, собрала вещи. Мне нужно было уйти отсюда, убежать от воспоминаний о том, что произошло в этой комнате.

Не помню, как добралась до своей квартиры. Город за окном такси расплывался из-за слез, которые я отказывалась проливать. Я проклинала свою наивность, свою доверчивость, свое сердце, которое так легко поддалось очарованию Дюбо.

Я чувствовала себя использованной, грязной, опустошенной. Больнее всего была уязвленная гордость. Я, которая всегда считала себя проницательной, позволила обвести себя вокруг пальца.

Когда такси остановилось возле моего дома, я просто сидела, не в силах пошевелиться. Водитель обернулся:

— Мисс, мы приехали.

— Да, — мой голос звучал как чужой. — Извините.

Поднимаясь по ступеням, я представляла, как заберусь под одеяло, выключу телефон и просто исчезну на несколько дней. Позволю себе переболеть этой внезапной острой болью предательства.

Когда я подошла к двери своей квартиры, что-то заставило меня насторожиться. Дверь была приоткрыта. В голове мгновенно вспыхнули воспоминания о вторжении, о мужчине, о панике. Сердце забилось где-то в горле. Неужели это повторяется?

Я осторожно толкнула дверь и замерла. В коридоре на полу лежало мамино пальто — дорогое, бежевое, купленное еще до всех наших бед. Я осторожно шагнула внутрь.

— Мама?

Тишина. Потом звук — стекло касается стекла. Я прошла дальше и увидела ее— она сидела в гостиной за журнальным столиком, перед ней стоял стакан с янтарной жидкостью. Когда я вошла, она залпом выпила содержимое.

— Мама, что случилось? Ты же сказала, что тебя не будет несколько дней.

Ее взгляд, когда она подняла голову, заставил меня вздрогнуть. В нем было столько боли, ярости и… отчаяния?

— Где ты шлялась? — ее голос был резким, как удар хлыста.

Я отступила на шаг, ошеломленная этой внезапной агрессией. За один день слишком много людей вокруг меня меняли свои лица.

— Что? Ты спрашиваешь, где я была? А где была ты? Я тебя не видела толком целую неделю!

Она засмеялась, но в этом смехе не было ничего веселого.

— Не смей меня отчитывать. Я взрослый человек и знаю, где мне можно быть.

— Взрослый человек? — я почти кричала. — Ты хоть знаешь, что со мной произошло, пока тебя не было?

— Правда? — она наклонилась вперед, наполняя стакан снова. — Ну расскажи, что же.

— В эту квартиру, пока я спала в своей спальне ночью, пока тебя не было и непонятно, где ты была, ворвался человек! — слова вылетали из меня вместе с паникой, которую я так долго сдерживала. — Здесь хотели подложить бомбу! Меня могли убить! Ты понимаешь это?!

Ее лицо изменилось, но не так, как я ожидала. Не было шока, ужаса или беспокойства. Только какая-то горькая усмешка.

— Ничего он здесь взорвать не хотел.

Я замерла, пытаясь осмыслить услышанное.

— Что? Кто — “он”? О чем ты говоришь?

— Нас обокрали, дочь, — она произнесла это с такой странной интонацией, что мурашки пробежали по моей спине. — Никто тебя взрывать не собирался.

— О чем ты? — мой голос упал до шепота.

Мама тяжело поднялась и подошла к тому месту у стены, где я видела следы копания. Она указала на него рукой с такой ненавистью, будто это было живое существо.

— Здесь, — сказала она. — Была моя заначка.

— Заначка? Какая заначка?

— Страховые деньги после пожара, — ее голос дрогнул. — Золото, которое дарил мне твой отец, которое я сдала в ломбард. Все это я отложила туда, на черный день. Если ты думаешь, что твоя мать все пропила, то нет. Все-таки голова у меня есть на плечах… как я думала до сегодняшнего дня.

Она опустилась на диван, внезапно постаревшая лет на десять.

— Пару лет назад я встретила мужчину, — начала она тихо. — Я так сильно в него влюбилась, что потеряла голову. Он был… особенным. Казался таким. Говорил правильные слова, делал правильные вещи. Понимаешь?

Я замерла, пораженная жутким ощущением дежавю. Понимаю ли я? О, да, теперь понимаю слишком хорошо.

— У нас был прекрасный роман, — продолжала мама, и её голос словно омолодился на несколько лет. — Я собиралась уйти от твоего отца.

Я застыла, не в силах вдохнуть. Мурашки пробежали по спине, а в голове зашумело от шока. Мысли путались и разбегались, не давая сосредоточиться. Мои родители… идеальная пара? Неужели всё было ложью? Комната вдруг стала казаться меньше, воздух — гуще.

— Как? — выдавила я наконец. — Я… не подозревала. Никогда. Даже мысли такой…

Мама горько усмехнулась и покачала головой.

— Конечно, не подозревала. Я хорошо скрывала. Мы все хорошо скрывали свои тайны, каждый свои, — она провела пальцами по краю дивана, словно рисуя невидимые узоры.

Мама подняла глаза к потолку, и я заметила, как они наполняются слезами.

— После случившегося… — её голос дрогнул, и она сделала паузу, пытаясь собраться. — После того пожара я не могла думать ни о чем другом. Каждую ночь я просыпалась от кошмаров. Каждый вечер я думала только об одном — почему меня там не было?

Тяжёлая тишина повисла, между нами.

— Мам, ты не должна винить себя, — произнесла я мягко, хотя внутри всё сжималось. — Ты не виновата в том, что тебя не было рядом.

Она резко повернулась ко мне, её глаза сверкнули.

— Не было рядом? — её голос поднялся. — Меня не было рядом, потому что я была с ним! — она задохнулась от рыданий. — Я соврала всем. Никакой ночной смены не было. Я была в его квартире, в постели другого мужчины, когда мой дом горел, а моя семья…

Её слова обрушились на меня как обвал. Я сидела оглушенная, не в силах даже моргнуть. Моя мать, которую я считала образцом добродетели, всё это время жила двойной жизнью? Пока мы были дома, она…

Комната закружилась перед глазами. Я вцепилась в край стула, чтобы не упасть.

— Он бросил меня, — продолжила мама тихо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Сразу после пожара.

Её лицо исказилось от боли. Мама, всегда такая сильная, сейчас выглядела разбитой, хрупкой, как старая фарфоровая кукла.

— Я винила себя каждый день, каждую минуту. Я не послушала тебя тогда, — её взгляд потяжелел, и мы обе знали, о чём она говорит. О моих предчувствиях, о моём беспокойстве в тот вечер.

Я не могла найти слов. Что можно сказать после такого признания? Чем утешить? Как справиться с собственными эмоциями — шоком, разочарованием, жалостью?

— А несколько недель назад, — продолжила мама после длинной паузы. — Он позвонил. Сказал, что не может забыть меня. Что понимает, какую боль причинил, бросив в трудный момент. Он попросил о встрече.