Реабилитационный центр всегда приветствовал меня одинаково: запахом дешевого кофе и стерильной пустотой, напоминающей школьные коридоры после ремонта. По привычке я пришла заранее. Эта маленькая особенность давала мне передышку от непрерывного социального взаимодействия. Я не сторонилась людей, но находила странное утешение в безмолвной компании пустого помещения.

Хантер уже ждала меня в комнате для групповых занятий. Она была воплощением стильной небрежности — каштановые волосы, собранные в неаккуратный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, очки в тонкой оправе, сползающие на кончик тонкого носа, и вечная чашка кофе в руках. Ее темно-синий свитер с длинными рукавами, скрывавшими татуировки, был ее профессиональной броней. Я всегда думала, что она выглядит слишком молодо для своих тридцати пяти.

— Сегодня у нас новенькие, — сказала она, не отрываясь от папок. Ее пальцы с короткими неокрашенными ногтями быстро перелистывали страницы. — Будь внимательна. Некоторые не в восторге от формата.

Я усмехнулась. Некоторые— это почти все. Люди редко приходили в группу с желанием меняться. Большинство оказывались здесь по решению суда или по настоянию семьи — так или иначе, против воли.

— Справлюсь, — пообещала я, раскладывая анкеты по пластиковым стульям, выстроенным в идеальный круг.

Тишину комнаты нарушил звук открывающейся двери. Я не сразу подняла глаза — сначала прислушалась к шагам. Они были необычными: спокойными, тяжелыми, но не неуверенными. Так не ходят люди, которых привели против воли. Так ходят те, кто привык занимать пространство.

Когда я наконец подняла взгляд, мое сердце пропустило удар.

Он стоял в дверном проеме — высокий, в черной куртке, небрежно расстегнутой, обнажающей серую футболку. Его темные волосы были влажными, будто он только что вышел из душа или попал под дождь. Но именно глаза приковали мое внимание — серые, почти стальные, они смотрели с такой ясностью и прямотой, что я почувствовала необъяснимый холод под ложечкой.

Легкая щетина подчеркивала линию его челюсти, делая лицо еще более выразительным. Красивым, но с какой-то острой, опасной красотой. Разбитая губа добавляла к этому образу ноту небрежности и агрессии. Что-то в его осанке, в том, как он держал плечи — расправленными, но не напряженными — говорило о человеке, привыкшем к конфликтам и не боящемся их.

Он осмотрел комнату без спешки, как будто оценивая территорию, а затем перевел взгляд на меня. Я почувствовала, как краска приливает к щекам, и мысленно проклинала себя за эту неуместную реакцию.

— Это и есть..? — спросил он, кивнув на круг стульев. Его голос оказался глубже, чем я ожидала.

— Да, — ответила я, стараясь звучать профессионально. — Можете выбрать место.

Легкая усмешка тронула его губы, заставляя ранку на нижней снова кровоточить. Он, казалось, не заметил.

— Отлично. Люблю кружки по интересам.

В этих словах было столько сарказма, что он почти пропитал воздух между нами. Его выбор места был таким же вызывающим, как и тон — он сел напротив меня. Не в углу, куда обычно забивались самые неохотные участники. Не рядом со мной, что могло бы говорить о желании сотрудничать. Именно напротив — там, где он мог бы наблюдать за мной, не отворачиваясь.

Я протянула ему анкету, стараясь, чтобы моя рука не дрогнула.

— Анкета. Нужно заполнить до начала.

Он взял лист, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. Его были неожиданно теплыми.

— Обязательная часть? — В его вопросе звучал вызов, и я решила ответить честно.

— Да.

Он откинулся на спинку стула с небрежной грацией хищника, решившего, что добыча недостаточно интересная для немедленной атаки. Но анкету все же взял и начал заполнять.

Я украдкой наблюдала за тем, как он пишет. Быстрые, уверенные движения, ни одного зачеркивания или паузы для размышления. Его почерк был острым и четким, как и он сам.

Когда я отметила его имя в своем списке, что-то шевельнулось в памяти. Лиам Дюбе. Я была уверена, что уже слышала это имя, но не могла вспомнить, где именно. Это за беспокоило меня — как зуд, который нельзя почесать.

— Вы здесь на практике? — спросил он внезапно, не поднимая головы от анкеты.

Вопрос застал меня врасплох. Странно, что он интересуется моим статусом, а не самой программой.

— Да.

— Значит, вам это не нужно.

Это было утверждение, не вопрос. Он словно выстраивал какую-то логическую цепочку, в конце которой ждал вывод, известный только ему.

— А вам? — спросила я, нарушая все правила профессиональной дистанции.

— Мне — тем более.

Он поднял глаза, и я почувствовала, как все внутри меня замирает. В его взгляде была такая бездна пережитого, такая усталость от жизни, что мне стало физически некомфортно. Это было красивое лицо, но глаза… глаза принадлежали человеку, который решил больше ничего не чувствовать. Человеку, который видел слишком много или, что еще страшнее, сделал слишком много.

— Тогда зачем вы пришли? — слова слетели с моих губ прежде, чем я успела подумать.

Его улыбка была почти вежливой, но в ней не было ни капли тепла.

— Потому что, если не приду — будет хуже.

В этот момент дверь распахнулась, и комната начала заполняться остальными участниками группы. Шум голосов, нервный смех, скрип стульев — все это нарушило то странное напряжение, которое возникло, между нами.

Лиам отвел взгляд, но я успела заметить, как его лицо приняло маску безразличия. Маску, за которой, я была уверена, скрывалось гораздо больше, чем он хотел показать.

Куратор закрыла дверь. Звук получился глухой — как будто нас всех заперли не в комнате, а в разговоре, из которого нельзя выйти. Воздух стал плотнее, насыщенный невысказанными страхами и защитной агрессией.

— Напоминаю правила, — сказала она тоном учительницы младших классов, обращающейся к детям с особыми потребностями. — Говорим по очереди. Не перебиваем. Не оцениваем чужие истории. Мы здесь, чтобы слушать и быть услышанными.

Кто-то усмехнулся — хриплый звук, больше похожий на кашель.

Он — нет. Он сидел, сцепив пальцы до побелевших костяшек, глядя куда-то поверх голов, в точку на стене, известную только ему.

— Начнём с простого, — продолжила куратор с наигранной бодростью. — Имя и причина, по которой вы здесь. Не официальная. Ту, которую вы признаёте сами.

Первым заговорил мужчина лет сорока с залысинами и покрасневшими глазами человека, который давно не высыпается. Его потёртый свитер с растянутым воротом говорил о том же, о чём и его сутулые плечи — о сдаче позиций.

— Меня зовут Джек, — сказал он, потирая шею жестом, выдававшим крайнюю степень дискомфорта. — Я попал сюда, потому что… — он запнулся, глядя в пол, — потому что разбил лицо коллеге на корпоративе. Думал, он спит с моей женой. Оказалось, нет. Жена спала с другим. — Он попытался засмеяться, но вышло что-то вроде сухого всхлипа. — Ирония, да? Двадцать лет брака и всё… из-за ошибки. Теперь ни жены, ни работы. Только эти встречи и алименты.

Куратор кивнула с профессиональным сочувствием, в котором было ровно столько тепла, сколько требовал протокол. Не больше.

— Спасибо за откровенность, Джек. Кто следующий?

Девушка с нервным смехом, сидевшая через два стула от меня, подняла руку, как школьница, хотя этого никто не требовал. Её крашеные в ярко-рыжий волосы с тёмными корнями казались почти кричащими на фоне бледного лица с россыпью веснушек. Она была молода — едва за двадцать.

— Я Зои, — сказала она, теребя пластиковый браслет на запястье. — Я… я перебрала с водкой в баре и разбила бутылкой витрину в круглосуточном. А потом ещё укусила полицейского. — Она хихикнула, но глаза остались серьёзными. — Мне дали выбор — или сюда, или административка с общественными работами. Сказали, у меня проблемы с управлением гневом. Но это неправда. У меня проблемы с терпением к идиотам. Этот мент грубо схватил меня за руку. Что я должна была делать?