Он встал. Одним плавным движением. Возвышаясь над нами, как памятник самому себе.

— И если кто-то думает, что может меня «исправить», — он посмотрел на меня в последний раз, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление, смешанное с вызовом. — Это его проблема. Не моя.

Он сел. Комната выдохнула. Но воздух стал тяжелее, насыщенный невысказанными словами и подавленными эмоциями. Я смотрела на него и понимала: он не сломается здесь. Он сломает формат. Сломает правила. И, возможно, сломает меня, если я позволю себе втянуться в его игру.

Но что-то внутри уже откликалось на вызов. Что-то, чего не должно быть у профессионального психолога. Азарт. Любопытство. Желание докопаться до правды, какой бы неудобной она ни оказалась.

Я открыла дверь и сразу поняла — она снова пила. Запах спиртного стоял густой, сладковатый, как испорченный воздух. Я не включила свет.

В коридоре и так было видно: пустые бутылки у стены, одна разбитая, осколки блестят на линолеуме. Я аккуратно перешагнула, сняла куртку, повесила её слишком ровно — так, как делают люди, которым нужно за что‑то держаться.

В гостиной она лежала на диване. Свернувшись на боку, полностью одетая, словно в любой момент могла сорваться и уйти. На экране беззвучно мелькали чужие судьбы — телевизионные истории, где счастливые люди не знали горя. Я замерла, прислушиваясь к ее дыханию, считая секунды между вдохами.

Живая.

Я прошла на кухню и распахнула окно.

Уборка стала моей терапией. Я собирала бутылки, стараясь не нарушать тишину звоном стекла. Мелкими, выверенными движениями смела осколки — в этом ритуале было что-то почти интимное, будто я собирала осколки не стекла, а нашей разбитой жизни. Она проснулась, когда я уже заканчивала.

— Ты вернулась, — прошептала она, ее голос был хриплым от сна и алкоголя.

— Да, уже почти девять.

Ее губы изогнулись в грустной усмешке:

— Значит, вечер удался.

Волна раздражения мгновенно поднялась внутри меня.

— Мам, так больше не может продолжаться, — мои слова прозвучали тише, чем я хотела.

Она подняла на меня взгляд — затуманенный, но все еще пронзительный, словно сквозь пелену алкоголя пыталась разглядеть ту дочь, которую знала раньше.

— Что именно?

— Всё это, — я обвела рукой комнату, где каждая деталь кричала о нашей трагедии. — Ты же обещала…

— И что теперь? — ее голос внезапно стал острее.

— Прошел год, — слова вырвались сами, как давно сдерживаемый вздох. — Целый год, мама. Ты не можешь просто…

— Не учи меня жизни, — перебила она, и в ее голосе промелькнула былая сила. — Ты еще не выросла.

Она встала, покачнулась, как тонкая ваза на краю стола, и опёрлась о диван.

— Ты думаешь, тебе одной больно? — ее голос дрогнул, обнажая хрупкость, которую она так старательно скрывала. — Думаешь, я ничего не понимаю?

— Тогда почему продолжаешь? — мой вопрос повис, между нами, как туго натянутая струна.

— Потому что иначе я не могу уснуть, — призналась она. — Когда я трезвая, я всё помню… каждый момент, каждую деталь.

Тишина между нами стала почти осязаемой.

— Ты думаешь, мне нравится быть такой? — продолжила она, делая шаг в мою сторону. — Лежать здесь, зная, что моя дочь смотрит на меня, словно я — ее самое большое разочарование?

— Я не смотрю на тебя так.

— Смотришь, — она подошла ближе, и я почувствовала знакомый запах ее духов, почти скрытый алкоголем. — Каждый день смотришь, и я каждый день это вижу.

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту близость.

— Тебе нужно быть сильной, — сказала я мягче, чем собиралась. — Не ради меня — ради себя.

Она рассмеялась — тихо, горько, интимно.

— Я уже была сильной. Это плохо кончилось.

Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую морщинку вокруг ее глаз, каждую тень былой красоты, которую ещё не стёрло горе. Две женщины — слишком похожие и слишком разные.

— Иди спать, — наконец произнесла она, касаясь моей щеки с той нежностью, которая бывает только у матерей. — Завтра всё обсудим, обещаю.

Я знала, что этого «завтра» никогда не наступит, но кивнула.

В своей комнате я не включала свет. Лежала, глядя в незнакомый потолок квартиры, которая за год так и не стала домом. Годовщина гибели отца и брата. Полгода, как мама начала теряться в алкогольном тумане не эпизодически, а постоянно. Полгода, как мои вопросы превратились из «как ты?» в «ты жива?».

Я закрыла глаза и вдруг поймала себя на мысли, которая испугала больше всего — сегодня в районном центре поддержки, среди незнакомцев и холодных пластиковых стульев, мне дышалось легче, чем здесь, рядом с единственным родным человеком.

Проснулась я от удушья. Комната тонула в темноте, но перед глазами плясали яркие пятна. Воздух казался густым, осязаемым, как перед грозой. Я слушала собственное дыхание — слишком громкое, почти чужое.

Во сне был звук. Не резкий — глухой. Словно что-то огромное и неотвратимое сместилось, нарушив хрупкое равновесие мира.

Я шла по коридору, который одновременно был и не был нашим. Стены подрагивали, тусклая лампочка мерцала, словно посылая отчаянные сигналы.

— Мама? — позвала я в пустоту. Тишина была моим ответом.

И тогда я почувствовала запах — сначала едва уловимый, почти знакомый. Такой, который можно принять за что угодно, но только не за то, чем он является на самом деле. Я сделала шаг вперед, и пол под ногами стал мягким, будто уступал мне дорогу в никуда.

Голос. Тихий, неразборчивый.

— Всё нормально, — повторял он. — Всё выветрится.

Я хотела возразить, сказать, что не выветриваются.

Но в этот момент воздух сжался, схлопнулся внутрь себя, как перед финальной фразой в драме, которую никто не хочет услышать.

Я распахнула глаза. Сердце колотилось в груди. Простыня промокла от пота. В коридоре царила обычная, будничная тишина. Ни звука. Ни запаха.

Я подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату.

— Это просто сон, — прошептала я себе, успокаиваясь.

Университет встретил меня привычным шумом и ярким светом. Люди куда‑то спешили, смеялись, обсуждали пустяки — так, будто в мире ничего по‑настоящему важного не происходит.

Я заняла своё место в аудитории, скользя взглядом по выщербленной поверхности старой деревянной парты. Здесь, на четвертом ряду у окна, стекло которого лишь слегка приглушало городской шум, я чувствовала себя в своеобразном коконе. Ни слишком близко к преподавателю, чтобы привлекать внимание, ни слишком далеко, чтобы вызвать подозрения. Идеальное место для невидимки.

Раскрыла тетрадь, заранее зная, что писать не стану.

— Рейвен, ты сегодня какая‑то совсем бледная, — сказал он, садясь рядом.

Лукас. Он всегда оказывался поблизости — слишком регулярно, чтобы это выглядело случайностью. Его свитер цвета морской волны и встревоженный взгляд карих глаз, заставили меня слабо улыбнуться.

— Плохо спала, — ответила я, отводя взгляд к окну.

— Работа? — В его голосе скользнула забота.

— Практика.

Он кивнул, будто услышал логичное объяснение, и уголки его губ дрогнули в полуулыбке.

— Твои опасные подопечные опять рвутся на свободу? — в его глазах мелькнули искры юмора. — Представляю, как ты там всех держишь в своих ежовых рукавицах.

— Они не опасные, Лукас, — я повернулась к нему. — Они просто потерянные.

— Как и все мы, — он подмигнул. — Только им повезло, что они потерялись и нашли тебя. А вот я потерялся и нашел только кофейную зависимость и непройденные тесты по статистике.

Я неожиданно для себя рассмеялась.

— Когда-нибудь один из твоих подопечных напишет о тебе книгу, — продолжил он. — “Как хрупкая девушка с глазами цвета штормового неба спасла мою никчемную жизнь”.