Я не должен был подвергать её опасности. Не должен был…

“Заботиться” — прошептал тихий голос в моей голове. Слово, которое я старательно исключал из своего словаря годами. Слово, которое означало уязвимость. Слабость.

Но факт оставался фактом — я бросился защищать её, не задумываясь о последствиях. И теперь мне нужно было понять, что делать с этим осознанием — и с тем, кто пытался превратить меня в груду пепла.

Неделя спустя

Рейвен

Солнечный свет проникал через неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене моей комнаты причудливые узоры. Я смотрела на них, лёжа в постели уже который час, и пыталась разглядеть в сменяющих друг друга тенях какой-нибудь знак. Знак, что всё будет хорошо. Знак, что мне пора перестать прятаться под одеялом.

Телефон завибрировал, отрывая меня от невесёлых мыслей. Николь. Третий звонок за день. Я вздохнула и всё-таки ответила, прижимая телефон к уху.

— Да, Ник, — мой голос звучал хрипло от долгого молчания.

— Привет, затворница! — её энергичный голос контрастировал с моим настроением. — Ты помнишь, что у меня завтра день рождения? Мы все идём в «Синюю птицу».

Я закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается усталость от одной только мысли о шумной компании, громкой музыке и фальшивых улыбках.

— Прости, я не приду, — ответила я, запуская пальцы в спутанные волосы.

— Рей, — в голосе подруги появились нотки раздражения. — Ты уже неделю не вылезаешь из дома! Я все понимаю, но ты не можешь вечно отгораживаться от жизни.

— Могу, — пробормотала я, глядя в потолок. — И, кажется, у меня неплохо получается.

— Тебе нужно развеяться. Увидеть людей, — не сдавалась Николь. — Жизнь продолжается, знаешь ли.

Глупые слова. Банальные. Я изучала психологию достаточно долго, чтобы понимать, что такие фразы редко помогают людям, переживающим травму.

— Послушай, я ценю твою заботу, но нет. Мне нужно ещё время, — сказала я, ощущая, как накатывает раздражение.

На линии повисла пауза, и я уже подумала, что разговор закончен, когда Николь заговорила снова, но уже более осторожным тоном:

— Кстати, я слышала, что Дюбе вчера выписали из больницы.

Моё сердце пропустило удар. Я не готова была признаться даже себе, что всю неделю мысленно возвращалась к нему. К тому, как он закрыл меня своим телом за мгновение до взрыва. К тому, как его глаза, обычно холодные и насмешливые, расширились от тревоги — не за себя, за меня.

— Правда? — я попыталась произнести это равнодушно, но голос предательски дрогнул.

— Ага, — протянула Николь с заметным любопытством. — Весь кампус только об этом и говорит. Ходят слухи, что это было настоящее покушение. Представляешь? Какой-то сумасшедший пытался убить его.

Меня охватил озноб от её слов.

— Мне пора, Ник, — сказала я, внезапно ощутив, как горло сжимается от подступающих слёз. — Поговорим завтра.

— Рейвен, я просто…

— Пожалуйста, — моя просьба прозвучала почти умоляюще.

— Ладно, — сдалась она. — Береги себя, хорошо? И если передумаешь насчёт завтра — просто напиши.

Я отключилась, отбросила телефон и закрыла лицо ладонями. Плотину, сдерживавшую мои эмоции всю неделю, прорвало. Я не плакала с того самого дня, как это случилось. Держалась, цепляясь за своё самообладание, как утопающий за соломинку.

Воспоминания захлестнули меня с новой силой. Мы с Лиамом стояли у его машины после групповой терапии. Он говорил что-то язвительное, как обычно, а я отвечала.

Я помнила жар. Помнила оглушающий шум. Помнила запах — тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах целый год. И теперь всё повторилось. Снова взрыв, снова я оказалась на краю смерти, снова этот невыносимый запах горящего металла и пластика…

Но в этот раз никто не погиб. В этот раз рядом был человек, который спас меня.

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Всю неделю я боролась с мыслями о Лиаме. Часть меня хотела позвонить, узнать о его состоянии. Другая часть твердила, что я должна держаться от него как можно дальше.

Лиам Дюбе был опасен — и не только из-за своего непредсказуемого характера. Теперь я понимала, что опасность исходила от самого его существования, от его образа жизни, от людей, которые его окружали. Людей, готовых убить его… и всех, кто окажется рядом.

Я не хотела такой жизни. Я выбрала психологию, чтобы помогать людям, чтобы исцелять травмы — свои и чужие. А не быть частью чьей-то войны.

Тихий стук в дверь прервал мои размышления.

— Рейвен? Можно к тебе? — голос мамы звучал необычно мягко.

— Да, заходи, — я быстро вытерла слёзы и села на кровати, натянув одеяло до подбородка.

Мама вошла, осторожно прикрыв за собой дверь. Она выглядела… другой. Глаза были ясными, движения — уверенными. Ни следа той потерянной, пьяной женщины, которой она была последний год.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, присаживаясь на краешек моей кровати.

— Нормально, — ответила я автоматически, пожимая плечами.

— Не ври, — она улыбнулась, заправляя прядь волос мне за ухо тем самым жестом, который помнила с детства. — Я же вижу, что ты плакала.

Я опустила взгляд, разглядывая свои руки. Синяки от взрыва почти сошли, остались только бледно-жёлтые пятна.

— Просто… воспоминания, — сказала я тихо. — Иногда они накатывают.

Мама взяла мои руки в свои. Её пальцы были тёплыми и сухими.

— Я знаю, милая. Поверь, я знаю, — в её голосе звучала та боль, которую она носила в себе с того самого дня. Та боль, которая толкнула её в объятия алкоголя. — Я приготовила ужин, ничего особенного, просто паста с курицей…

Я покачала головой.

— Спасибо, мам, я не голодна.

Она нахмурилась, прикладывая ладонь к моему лбу, будто проверяя температуру.

— Тебе нужно поесть, Рей. Ты и так похудела за эту неделю.

— Потом, может быть, — я попыталась улыбнуться, чтобы не расстраивать её. — Обещаю.

Мама посмотрела на часы и вздохнула.

— У меня ночная смена, — сказала она, поднимаясь. — Будешь в порядке одна? Я могу позвонить и сказаться больной…

— Нет-нет, — я решительно покачала головой. — Иди на работу. Так даже лучше. Мне нужно собраться с мыслями, подготовиться к завтрашнему дню.

— Ты пойдёшь в колледж? — в её глазах мелькнуло облегчение.

— Да, и на практику, — я кивнула, понимая, что принимаю это решение только сейчас. — Хантер сказала, что я могу вернуться, когда буду готова. Я думаю… я думаю, что пора.

Мама улыбнулась, наклонилась и поцеловала меня в лоб.

После её ухода я долго сидела без движения, прислушиваясь к звукам в доме. Входная дверь хлопнула — мама ушла. Тишина обволакивала, как кокон.

Я посмотрела на свой стол, где лежали нетронутыми учебники и конспекты. На стуле висела моя сумка — в такой же, как её оставила неделю назад, в день взрыва.

«Мне нужно вернуться к жизни», — подумала я, медленно поднимаясь с кровати.

Мои ноги слегка дрожали, словно отвыкли держать вес тела. Я подошла к зеркалу и едва узнала своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. Так не пойдёт.

Собрав остатки решимости, я направилась в ванную. Горячая вода смывала не только пот и усталость семи дней бездействия, но и, казалось, часть моих страхов. Я мыла голову, тёрла кожу жёсткой мочалкой, будто пытаясь соскрести с себя воспоминания о взрыве.

Вернувшись в комнату, завёрнутая в полотенце, я почувствовала себя немного лучше. Более живой.

С удивительной для себя методичностью я начала готовиться к завтрашнему дню. Достала чистую одежду, собрала учебники, проверила расписание на понедельник.

И всё же, несмотря на эту деловитость, мысли о Лиаме продолжали крутиться в голове. Был ли он в порядке? Знал ли, кто пытался его убить? И… думал ли обо мне хоть раз за эту неделю?

Я остановилась посреди комнаты, сжимая в руках блокнот с конспектами по психологии травмы. Какая ирония. Я изучала теорию о том, через что сейчас проходила сама.