Там сидел старый Марек — другой выживший из первой экспедиции, бывший солдат, а ныне — молчаливый призрак самого себя. Потеря руки сломала его. С протезом он управлялся неплохо, в чём-то творение искусного магомеханиста даже превосходило настоящую конечность, но что-то погасло в его глазах там, в хранилище, и так и не зажглось снова.

— Не спится? — спросила Веда, садясь рядом.

Марек пожал плечами. Он редко говорил — экономил слова, как скряга экономит монеты.

— Мне тоже.

Они помолчали, глядя в огонь. Где-то в лесу ухнула сова. Или то, что притворялось совой — в диких землях никогда нельзя было быть уверенным.

— Ты видела его, — сказал вдруг Марек. Не вопрос — утверждение.

— Кого?

— Там, в посёлке. Перед атакой.

Веда не стала уточнять, просто кивнула. Она действительно видела — мельком, в хаосе боя, когда культисты отчаянно сопротивлялись, а дружина графа ворвалась в логово сектантов.

— Нет, ты не понимаешь. — Веда повернулась к Мареку, и в её глазах блеснуло что-то похожее на одержимость. — Я алхимик. Я изучала системы Старых последние две дюжины лет. Их механизмы, их зелья, их способы улучшения живых существ. Я знаю, на что они были способны.

— И?

— И он — их продукт, я в этом уверена. Результат их экспериментов. Не знаю как, не знаю почему, но… — Она помолчала. — Когда я смотрю на него, я вижу то же, что вижу в их артефактах. Ту же логику. Ту же структуру. Он — как механизм, который они создали. Живой механизм.

Марек долго смотрел на неё, потом отвернулся к огню.

— Графу это не понравится.

— Графу много что не нравится. Мне, кстати, тоже. Но это не отменяет правды.

— Правда в том, — сказал Марек медленно, — что этот «механизм» убил моих друзей. Украл то, что мы нашли ценой нашей крови. И теперь уходит всё дальше, пока мы гниём в этом лесу.

Веда не ответила. Что тут скажешь? Она ненавидела охотника, от всей души ненавидела — за то, что он сделал, за товарищей, которых потеряла по его вине. Но одновременно… восхищалась. Как учёный восхищается идеальным механизмом. Как алхимик восхищается безупречным зельем. И это пугало её больше всего.

— Думаешь, граф его поймает? — спросила она наконец.

Марек криво усмехнулся — впервые за много дней.

— Нет. Не поймает. Он слишком… — Старый солдат поискал слово. — Другой. Не такой, как мы. Живёт по другим правилам.

— Тогда зачем мы здесь?

— Потому что граф платит, очевидно же. И потому что… — Марек помолчал. — Потому что я хочу увидеть, чем это закончится.

То, что они отстали, я понял не сразу — слишком привык к постоянному ощущению погони, к теням на границе восприятия, к необходимости петлять, путать следы, проверять каждый куст на предмет засады. Постоянно вслушивался в инстинкт, каждую минуту ожидал срабатывания предчувствия опасности. Находился в режиме постоянной боевой готовности так долго, что почти забыл, как это — не чувствовать чужого присутствия за спиной. А сейчас — пустота. Никого в радиусе полутора сотен метров — сто процентов, скорее всего — и в двухсотметровом тоже. Вроде бы — но это уже не точно — чисто на километр, два — насколько хватало моего восприятия, усиленного до предела. Только лес, звери и тишина.

Я остановился на краю оврага, глядя на заросли внизу, и позволил себе первый за много дней глубокий вдох. Воздух здесь был другим — гуще, насыщеннее, с привкусом чего-то древнего и чужого. Пахло хвоей, прелой листвой, грибами и ещё чем-то, чему я не мог подобрать названия. Чем-то, что говорило: ты больше не в знакомых местах, приятель. Добро пожаловать туда, куда адекватные люди не суются. Дикие земли. Территория, которую империя так и не смогла освоить за века существования. Леса, тянущиеся на сотни миль, становящиеся всё темнее и опаснее по мере удаления от обжитых краёв. Руины Старых — и тех, кто был до них, разбросанные там и тут. И твари — создания, которых не встретишь в обычных лесах, хищники, способные закусить парочкой своих собратьев из мест попроще.

В общем, так себе местечко. Полторы звезды из десяти, чисто за экзотику. Но выбора особо не было, популярность — страшная штука. А поубивать нахер всех местных папарацци — идея, конечно, привлекательная, но трудноосуществимая.

Спустился в овраг, прошёл по дну, поросшему мхом и папоротниками. Здесь было сумрачно даже днём — кроны деревьев смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи света, которые падали косыми столбами, полными танцующих пылинок. Красиво, если не думать о том, что в любом из этих столбов может прятаться что-то злобное или голодное. Или злобное, голодное и ещё огромное, да. Пока только фиксировал мелкую живность — грызуны в норах, птицы в кронах, что-то многоногое под корой ближайшего дерева. Ничего опасного. Ключевое слово — пока.

Я шёл весь день, останавливаясь только чтобы напиться из ручья и сжевать последние крохи того сухого пайка, что отжал у дружинников после засады. Еды оставалось на один, максимум два приёма. Потом придётся охотиться — или голодать, что в моей ситуации было бы совсем уж позорно.

Сначала я не понял, что именно не так — просто ощущение, зудящее на границе сознания, как комариный писк, который слышишь, но не можешь определить источник. Потом начал замечать детали.

Тишина. Не та тишина, к которой я привык в обычном лесу, — когда птицы умолкают при твоём приближении, а потом снова начинают петь за спиной. Нет, это была другая тишина. Мёртвая. Давящая. Как будто сам лес затаил дыхание, наблюдая за незваным гостем. Охотничий инстинкт выдал предупреждение — не конкретное, не «опасность справа в двадцати метрах», а общее, размытое. Что-то вроде: «Ты здесь чужой, и это место знает об этом».

Спасибо. Очень информативно.

Нашёл место для ночлега — углубление между корнями одного из древесных гигантов, достаточно просторное, чтобы лечь, и достаточно укрытое, чтобы не быть на виду. Не идеально, но лучшего в округе не наблюдалось. Костёр разводить не стал — полезная привычка, въевшаяся за недели бегства. Дым виден издалека, запах привлекает внимание. Лучше помёрзнуть, чем проснуться с чьими-то зубами у горла.

Завернулся в то, что осталось от трофейного же плаща — изодранную тряпку, которая помнила лучшие дни, — и попытался заснуть.

Но слишком много мыслей в голове, слишком много вопросов без ответов. Кто я? Откуда взялась эта система, которой явно нет у местных? Почему культисты решили, что именно я являюсь «сосудом»? Что за хрень происходит с моими снами в последние дни?

Попытка номер два: частичный успех. Задремал, провалился в беспокойную полудрёму, полную образов, которые не успевал ухватить.

Вода. Глубокая, чёрная, холодная. Что-то смотрит из глубины — не глазами, не так, как смотрят люди или звери. Просто присутствие. Огромное, древнее, терпеливое. Оно знает, что я здесь. Знает, куда я иду. И ждёт.

Проснулся рывком, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Рассвет едва начинался — серый свет просачивался сквозь кроны, превращая лес в мир теней и полутонов. Сердце колотилось как бешеное, на лбу выступил холодный пот.

Вот что это, блядь, было? Не обычный сон. Не кошмар в привычном понимании — там не было монстров, погони за Байденом верхом на Чебурашке и прочего укуреного экшена. Только вода, темнота и это ощущение наблюдения. Как будто кто-то заглянул мне в голову, пока я спал, и оставил после себя… след? Метку? Привет?

Метка. Слово всплыло в памяти само, непрошеное. Я потёр лоб, словно мог нащупать там что-то. Ничего, конечно. Никаких видимых следов, никаких ощущений. Но сны… сны начались именно после пленения. После того, как кристалл коснулся моей кожи. Совпадение? Не думаю. Хотелось бы верить, конечно, но интуиция — та самая, которая не раз спасала мне жизнь — говорила: нет, бро. Болт тебе, а не совпадение. Они что-то с тобой сделали.

Отличные новости для начала дня. Просто обосраться от счастья.