Экспедиция закалила его. Или сломала — иногда это одно и то же, вопрос точки зрения.

— Читал? — Родерик кивнул на стол.

— Да. — Виттор прошёл к камину, протянул руки к огню, хотя в кабинете было не холодно. — Он уходит в дикие земли.

— Считаешь это умно?

— Там нет законов, отец. Нет власти. Нет правил. Любой может быть кем угодно. — Виттор помолчал. — Я бы на его месте сделал то же самое.

Барон повернулся к сыну, изучающе глядя на него.

— Ты встречался с ним. Дрался с ним. Что ты на самом деле думаешь?

Виттор долго не отвечал, глядя в огонь. Наконец заговорил — медленно, тщательно подбирая слова:

— Он не обычный человек. Я видел, как он двигается, как реагирует, как думает. Это… — молодой человек поморщился, словно от зубной боли, — это как смотреть на хищника. На что-то, что создано для охоты и убийства. Не злое — просто… эффективное.

— И при этом он был пленником сектантов?

— Вот в том-то и дело. — Виттор наконец оторвался от огня, встретился глазами с отцом. — Они держали его не как пленника. Они… ухаживали за ним. Кормили, поили, ходили с ним на охоту — я слышал обрывки разговоров.

— И он вполне может быть отмечен. — Виттор невесело усмехнулся. — Тем, чему они поклоняются. Тем, что живёт в озёрах и реках, в глубоких водах. Тем, о чём дед рассказывал шёпотом после третьего кувшина вина.

Барон Крейг медленно кивнул. Он тоже помнил эти рассказы. Старые истории, древние легенды — о существах, которые были здесь задолго до людей, задолго до империи, задолго даже до Старых и их великой цивилизации. Существах, которые спали в глубинах — терпеливо, веками — и иногда просыпались, чтобы напомнить миру о своём существовании. Только вот в глубинке, в отдалённых деревнях, в рыбацких посёлках на берегах озёр всё ещё шептались о Хозяине вод. Всё ещё бросали в воду подношения — монетки, еду, иногда кровь. Всё ещё избегали выходить в море в определённые ночи и никогда, никогда не плавали в озере после заката.

Суеверия, да. Конечно. Безусловно.

Луна отражалась в чёрной воде лесного озера — маленького, затерянного в глуши, безымянного для всех, кроме тех, кто знал его истинное значение. Энира стояла на берегу, по щиколотку в холодной воде, и кристалл в её руках пульсировал тусклым светом в ритме, пугающем и манящем, который никак невозможно было принять за случайный.

В ритме сердцебиения. Иного, нечеловеческого, далёкого от понимания, но близкого им всем сердцебиения.

Вокруг неё собрались остатки верных — жалкая горстка из тех, кто ещё недавно составлял процветающую общину. Корин, старый и сгорбленный, с перевязанной рукой и горечью во взгляде. Трое рыбаков — Илем, Ворон и молчаливый Кост, потерявший в бою жену и теперь смотревший на мир пустыми глазами. Две женщины — сёстры Марика и Дора, знахарки, хранительницы древних рецептов. И молодой Тим, семнадцати лет, чьи родители погибли под мечами дружинников.

В их глазах теперь горел огонь, который Энира хорошо знала.

Огонь мести. Огонь веры. Две стороны одной монеты.

— Хозяин, — прошептала Энира, закрывая глаза и погружая кристалл глубже в воду. — Я здесь. Мы здесь. Твои верные ждут слова.

Ответ пришёл не сразу. Сначала — тишина, абсолютная, мёртвая, даже ночные птицы умолкли, даже ветер замер. Потом — ощущение, не поддающееся описанию словами. Как будто что-то огромное, бесконечно древнее и бесконечно терпеливое медленно повернуло, направило своё внимание в её сторону.

И посмотрело.

Энира вздрогнула от нахлынувшего благоговения. Сколько бы раз она ни переживала этот момент, он всегда потрясал её до глубины души. Ощущение присутствия чего-то настолько большего, чем она сама, настолько превосходящего человеческое понимание, что разум едва справлялся.

Дочь.

Голос — если это можно было назвать голосом — звучал прямо в её сознании. Глубокий, как океанская бездна. Холодный, как вода под ледяной коркой. Бесстрастный, как течение времени.

— Хозяин, — повторила Энира вслух, чтобы остальные слышали. — Мы потерпели неудачу. Ритуал был прерван. Сосуд… сбежал.

Я знаю.

Ни гнева, ни разочарования. Только спокойная констатация факта.

Сосуд отмечен. Метка активна. Связь — установлена.

— Но он ушёл, — сказала Энира. — Далеко на запад, в дикие земли. Прочь от воды, от озёр, от мест, где ты силён. Мы не можем…

Не можете достать его сейчас. Знаю. Не имеет значения.

— Не имеет?

Образы хлынули в её сознание — поток информации, слишком быстрый и насыщенный, чтобы человеческий разум мог воспринять его целиком. Энира успела уловить лишь фрагменты: подземные реки, пронизывающие континент, как вены живого организма. Глубокие озёра в сердце диких земель. Древний храм, построенный теми, кто поклонялся Хозяину задолго до появления людей. И — сосуд, крошечная светящаяся точка, движущаяся на запад, к чему-то, о чём он сам не подозревал.

Он идёт туда, куда должен идти. Метка ведёт его. Он думает, что убегает — но на самом деле приближается. К местам силы. К источникам. К тому, что сделает его… готовым.

— Готовым к чему?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

К принятию. К слиянию. К тому, чем он должен стать.

Энира медленно кивнула, хотя многое из сказанного оставалось для неё загадкой. Хозяин редко объяснял свои планы — он показывал, направлял, иногда требовал, но почти никогда не снисходил до объяснений. Она научилась принимать это. Смертные не должны понимать всё — они должны верить и служить.

— Что нам делать, Хозяин?

Идти на запад. Собирать верных. Готовить новый ритуал.

Образ — чёткий, ясный, как карта, выжженная в сознании. Озеро в глубине диких земель, окружённое древним лесом. Остров в центре. Руины храма, того самого, который она только что видела.

Там — место силы. Там — ждите. Когда сосуд созреет — он придёт. Сам. По своей воле или против неё — не имеет значения. Метка приведёт его.

— А если он сопротивляется? Он уже сопротивлялся, Хозяин. Его воля… сильна.

Что-то, что могло бы быть смехом, прошелестело на границе её восприятия. Или это была просто рябь на поверхности озера от порыва ночного ветра.

Сильная воля — хорошо. Слабый сосуд — бесполезен. Пусть сопротивляется. Пусть борется. Пусть становится сильнее. Чем крепче он станет — тем лучше послужит, когда придёт время.

Связь начала слабеть — Хозяин отворачивал своё внимание, погружаясь обратно в глубины, из которых пришёл. Энира ощутила укол потери, почти физическую боль разрыва, и едва удержалась, чтобы не закричать, умоляя: «Подожди! Не уходи! Побудь ещё!» Но Хозяин не терпел слабости. Даже в своих верных… в них — особенно. Присутствие исчезло — резко, как отрубленное. Энира пошатнулась, выбираясь из воды на берег, и Корин подхватил её под руку, не давая упасть.

— Что он сказал? — спросил старик, и в его голосе слышались одновременно страх и надежда.

Энира медленно обвела взглядом собравшихся. Девять человек — всё, что осталось от общины, совсем недавно насчитывавшей более чем сотню. Девять верных — измученных, напуганных, потерявших близких. Девять пар глаз, смотрящих на неё с ожиданием.

Этого было мало. Слишком мало для того, что предстояло. Но Хозяин сказал — собирать верных. Значит, они будут собирать. Не в первый раз слугам Его переживать тяжёлые времена. Они справятся.

— Мы идём на запад, — объявила Энира, и её голос окреп, наполнился силой, которой она не чувствовала ещё минуту назад. — В глубину диких земель. Там есть место силы — древний храм, где Хозяин может слышать нас даже лучше, чем здесь. Там мы будем ждать.

— Ждать чего? — спросила Марика.

— Сосуда. — Энира улыбнулась, и улыбка эта была одновременно прекрасной и пугающей, как восход луны над кладбищем. — Он думает, что убегает. Но Хозяин отметил его, и метка ведёт его именно туда, куда нужно. Рано или поздно — он придёт к нам сам.