— Способности?

— Неподтверждённые слухи говорят о нечеловеческой скорости, силе, регенерации. — Марта помедлила. — Некоторые источники утверждают, что он убил голема голыми руками.

Ирма медленно покачала головой. Голем — боевой конструкт, способный уничтожить десяток вооружённых людей без особых усилий. И один человек справился с ним без оружия?

— Так же есть информация, что культ называл его «сосудом».

— Да.

Ирма снова подошла к окну, уперлась руками в холодный камень подоконника.

Сосуд. Слово из древних текстов, из времён, когда культ ещё не прятался в тени. Так последователи древнего зла называли тех, кого готовили для… слияния. Для принятия в себя частицы своего тёмного бога.

— Он осквернён, — произнесла Ирма. Не вопрос — утверждение.

— Вероятно, матушка. Но…

— Но?

Марта замялась. Редкое зрелище — эта женщина славилась своей невозмутимостью.

— Но почему он сбежал от культа? Осквернённые принимают тьму. Служат ей. Не бегут от неё.

Ирма долго молчала, обдумывая услышанное.

Храм Предвечного Света существовал тысячи лет — гораздо дольше, чем империя, гораздо дольше, чем любое из нынешних государств. И всё это время главной задачей Храма была борьба со злом —и не метафорическим злом человеческих грехов, оставим это проповедникам морали. А настоящим, древним, нечеловеческим злом, которое существовало в этом мире задолго до появления людей.

Последователи Глубинного были лишь одним из проявлений этого зла. Были и другие — культы, секты, тайные общества, поклонявшиеся вещам, о которых лучше не говорить вслух, искавшие знания, которым нет места в мире, взыскующие тайны, что лучше никому не разгадывать. Храм боролся с ними всеми, и побеждал — чаще всего. Но победы никогда не были окончательными. Зло возвращалось, снова и снова, в новых формах, под новыми масками. И теперь — новая угроза. Человек, отмеченный древним злом, но отказавшийся служить ему.

Угроза? Или возможность?

— Какой приказ передать Агате, матушка? — спросила Марта.

Ирма обернулась. Её глаза — холодные, серые, видевшие слишком много за десятилетия служения — встретились со взглядом младшей сестры.

— Продолжать преследование. Установить контакт, если возможно. Выяснить его намерения, его понимание ситуации, его отношение к нам и к культу.

— А если он все же выберет неправильно?

— Тогда — устранить. — Голос Ирмы не дрогнул. — Но только если абсолютно уверены. До этого момента — наблюдать, оценивать, докладывать. Я хочу знать всё об этом человеке, прежде чем принимать окончательное решение.

Марта поклонилась.

— Будет исполнено, матушка.

Когда дверь за ней закрылась, Ирма осталась одна. Подошла к распятию на стене, опустилась на колени, сложила руки в молитве.

— Предвечный Свет, — прошептала она, — направь меня. Помоги увидеть истину за ложью, свет за тьмой. Если этот человек — орудие зла, дай мне силу его уничтожить. Если он — заблудшая душа, которую можно спасти, дай мне мудрость найти путь к его сердцу.

Лиса не любила своё прозвище. Не потому, что оно было обидным или унизительным — куда как хуже некуда было прозваться Крысой, Жабой или, упаси боги, Клопом. А ведь были случаи, да. Лиса — это было даже лестно: умная, хитрая, опасная. Нет, проблема была в другом. Прозвище прилипло к ней так крепко, что она уже почти забыла настоящее имя. А это — плохой знак для человека её профессии. Когда забываешь, кем был — рискуешь забыть, кем хочешь стать.

Сейчас она сидела в таверне Перепутья — грязном, шумном заведении с низким потолком, закопчёнными стенами и клиентурой, при виде которой приличная женщина упала бы в обморок. Пила разбавленное пиво, которое местный хозяин имел наглость называть элем, и наблюдала. Наблюдение было её работой. Её талантом. Её проклятием.

Перепутье жило своей обычной жизнью: охотники пропивали заработанное, торговцы заключали сомнительные сделки, авантюристы хвастались подвигами, которых никогда не совершали. Типичный вечер на границе цивилизации.

Лиса ждала уже неделю. Приказ от Шёпота пришёл девять дней назад — лаконичный, как всегда при передаче через связной амулет. Оно и логично, с такими то расценками…«Перепутье. Охотник. Контакт. Осторожность». Четыре слова, за которыми стояли месяцы подготовки, десятки донесений, сотни золотых монет, потраченных на информаторов.

Охотник. Человек, о котором говорил весь регион. Человек, который умудрился стать легендой за несколько недель. Человек, которого одновременно искали граф, барон, Храм, Академия и, вероятно, ещё полдюжины заинтересованных сторон. И она должна была его завербовать. Не захватить. Не убить. Не запугать. Завербовать — предложить сотрудничество, которое он примет добровольно. Задача была сложной, нетривиальной, возможно — опасной. Всё как обычно.

Дверь таверны скрипнула, впуская очередного посетителя. Лиса скользнула взглядом — рефлекторно, по привычке, не ожидая ничего особенного.

Мужчина. Среднего роста, худощавый, но жилистый, крепкий. Одежда — потрёпанная, явно видавшая лучшие дни, но практичная. Движения — плавные, экономные, как у человека, привыкшего беречь силы. И глаза — внимательные, цепкие, сканирующие помещение с холодной тщательностью. Отвела взгляд, делая вид, что её интересует только пиво. Но краем глаза продолжала следить.

Мужчина прошёл к стойке, бросил на неё несколько монет, получил кружку и тарелку с чем-то, что местный повар называл «рагу». Сел в угол — спиной к стене, лицом к двери. Классическое расположение для того, кто привык ждать нападения. Совпадение? Случайный путник из диких земель, такой же битый жизнью параноик, как сотни других здесь? Или…

Замок Крейгов возвышался над долиной Волчьей реки уже триста лет — мрачная громада серого камня, построенная без малейшего намёка на изящество или украшательство. Предки нынешнего барона были людьми практичными: они строили не для красоты, а для войны, и каждый камень этих стен, каждая бойница, каждый зубец был призван напоминать — с Крейгами лучше не связываться.

Барон Родерик Крейг сидел в своём кабинете — тесной комнате на верхнем этаже главной башни, освещённой единственным узким окном и дюжиной свечей — и перечитывал донесение, которое доставил ему гонец час назад. Почерк был корявый, буквы плясали — писали явно на скаку, в неудобных условиях, но содержание не оставляло места для двояких толкований.

«Объект покинул территорию посёлка до начала штурма. Направление — запад, затем юго-запад. Преследование силами графской дружины продолжается, но с третьего дня — значительные потери. Объект применяет засады, ловушки, нетипичные тактики. Уничтожил четверых, ранил ещё пятерых. Дружина углубилась в дикие земли. Наш человек остаётся с отрядом, продолжает докладывать при первой возможности».

Барон отложил бумагу, откинулся на спинку жёсткого деревянного кресла и надолго уставился в потолок, на котором копоть от свечей оставила замысловатые узоры. Чем больше Родерик узнавал об этом человеке, тем меньше понимал, с чем имеет дело. Сначала — слухи, дикие и невероятные. Потом — показания Виттора, его собственного сына, который видел охотника в бою. Теперь — донесения о том, как один человек, без армии, без магии, без каких-либо видимых ресурсов, водит за нос целый отряд профессиональных солдат.

И культ. Не стоит забывать о нём… иначе они сами могут напомнить. Напомнить так, что мало не покажется.

Он встал, подошёл к окну, уперся руками в холодный камень подоконника. Снаружи стояла ночь — безлунная, беззвёздная, такая темень, что хоть глаз выколи. Где-то внизу, в долине, мерцали редкие огоньки — деревня Нижние Холмы, двести душ крестьян, которые платили ему налоги и молились за его здоровье, не подозревая, в какие игры играет их господин.

Дверь за спиной тихо скрипнула.

— Отец?

Виттор вошёл бесшумно — сын явно чему-то научился за время экспедиции, раньше он топал, как взбесившийся носорог. Молодой человек выглядел… иначе. Не так, как до отъезда. Шрам на щеке, конечно, добавлял внушительности, но дело было не в нём. Что-то изменилось в глазах, в осанке, в том, как Виттор держал руки — постоянно готовые к движению, к защите, к атаке.