Утром позавтракал последним кусочком мяса и крошками от сухарей — попытка поохотится на что-то закончилась не начавшись, по причине полного отсутствия дичи. Ну, хоть пару съедобных корешков нарыл, но все равно очень мало. К тому моменту, когда показался частокол Перепутья, я был уставший, голодный и злой. Стражник у ворот — из другой смены, не тот сонный тип, что провожал утром — уставился на мешок за моей спиной.

— Руда?

— Она.

— Из шахты?

— Нет, из жопы единорога. Конечно, из шахты.

Он посторонился, пропуская. Мудрый человек — видел выражение моего лица и решил не нарываться.

Горт был у себя в кузнице, как обычно. Увидел руду, подошёл, взял кусок, повертел в руках. Поднёс к свету, поскрёб ногтём, понюхал, лизать не стал, хотя я бы не удивился. Лицо его — обычно сохраняющее выражение вселенского презрения ко всему человечеству — на секунду дрогнуло.

— Хм, — сказал он. Для Горта это было равносильно восторженному крику.

— Хорошая?

— Неплохая. — Кузнец, разумеется, не собирался признавать, что руда отличная. Это было бы ниже его достоинства. — Примеси есть, но отчистить можно. Сколько притащил?

— Вот. — Предъявил его же мешок.

— Маловато. — Он бросил кусок обратно. — Мне нужно минимум сто фунтов для нормальной плавки, и потом повторить. Это… ещё три-четыре таких ходки.

Получается, килограмм восемьдесят ему нужно, если по-человечески. Три-четыре ходки — это неделя только на транспортировку, не считая времени на добычу. Хотя, если собирать ту руду, что уже валяется на полу выработки, можно набрать за пару заходов.

Что-то ещё царапало сознание, что-то мне в шахте не понравилось, но не помню. В принципе, может, это я просто ленивый, тут вообще сложно поспорить.

— Пойдёт, — сказал я. — Притащу. Потом — поработаю в кузнице?

— Потом — да, — Горт кивнул. — Руда — как оплата за инструмент и рабочее место. Металл — твой, что выплавишь, из той руды, что принесёшь себе. Можешь ковать что хочешь, если умеешь.

Если умею. Охренеть у него самомнение, конечно. Ремесло четырнадцатого уровня — ещё единичка, и перк. Способности «оценка материалов», «понимание», «экономия», «руки мастера». Не мастер-оружейник, конечно, но и не полный ноль. Попробовать определённо стоило.

— Договорились.

Отнёс руду в кузницу, сложил в указанный угол. Горт уже вернулся к работе, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Да и насрать ему в ухо.

Вернулся в «Три дуба». Боров посмотрел на меня — целого, в здравом уме, без седых волос — и поднял бровь.

— Живой?

— Относительно.

— Нашёл чего?

— Руду. И кое-что ещё.

— Чего «ещё»? — Боров подался вперёд с жадностью профессионального сплетника.

— Расскажу позже. Сначала — жрать и спать.

Поел — похлёбка, хлеб, кусок пирога, три медяка за всё. Экономить не стал, благо за старый инструмент из шахты удалось стрясти с кузнеца десяток монет. Поднялся в комнату, скинул снаряжение, упал на койку.

И только тут достал бумаги.

Листы были пожелтевшими, но читаемыми — защитный состав ящика сохранил их в приличном состоянии. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерными завитушками, какие бывают у людей, привыкших писать много и часто. Учёный? Писарь? Студент?.. Есть ли они вообще тут?

Первый лист — что-то вроде журнала. Или дневника. Записи без дат, но пронумерованные.

«Запись 1. Пробой стены на третьем горизонте обнажил конструкцию неизвестного происхождения. Стены обработаны с точностью, недоступной известным инструментам. Материал — неидентифицированный камень, предположительно базальтового типа, но с вкраплениями металла, не соответствующего ни одному из известных сплавов.»

Ага. Значит, именно шахтёры нашли руины. И кто-то из них был достаточно грамотным, чтобы вести записи.

«Запись 2. Исследовательская группа из четверых спустилась в конструкцию. Коридор длиной около ста шагов, стены покрыты символами. Тенеске утверждает, что видел подобные в книгах Академии — символика, предположительно, относится к эпохе до Старых…»

Не Старые — а то, что было до них. Откуда-то взявшийся нехороший, металлический привкус во рту усилился. Если эти руины старше Старых, то им — сколько? Тысячи лет? Десятки тысяч? Больше?

«Запись 3. Нашли зал. Большой, круглый, с куполообразным потолком. В центре — углубление, заполненное водой. Вода абсолютно чёрная, неподвижная. Температура — значительно ниже окружающей среды. Тенеске отказался подходить ближе. Говорит, что чувствует „присутствие“. Другие не чувствуют ничего, кроме холода.»

Вода. Чёрная. Неподвижная. Что-то знакомое, где-то я про это уже слышал…

«Запись 4. Тенеске заболел. Лихорадка, бред, необъяснимые симптомы. Наш целитель бессилен. Решили временно прекратить исследования.»

«Запись 5. Тенеске умер ночью. Без видимых причин — просто перестал дышать. Целитель осмотрел тело. Говорит, что „что-то съело его изнутри“. Что именно — определить не смог. Остальные напуганы. Предлагают обрушить проход и забыть о конструкции.»

«Запись 6. Не успели»

На этом записи обрывались. Шестая была короткой, написанной другим почерком — дрожащим, торопливым, буквы прыгали и налезали друг на друга. Кто бы это ни написал, он спешил. Или боялся. Или и то, и другое. Откинулся на койку, уставился в потолок. Мысли путались, наскакивая друг на друга, как пьяные в очереди за пивом.

Ладно. Ладно.

Факт: под шахтой — руины, предположительно до-старые. Факт: в руинах есть зал с чёрной водой. Факт: из этой воды вышло что-то, что убило двенадцать человек. Вывод: идти туда — смертельно опасно. Но и не идти — тоже вариант так себе. Вывод номер два: мне нужна информация. Борются с культами, у них должна быть информация о Глубинном, хотя обращаться к ним с моей «меткой» — всё равно что прийти в полицию с пакетом героина и попросить совета.

Ладно. Завтра. Всё завтра. Сегодня — спать.

Закрыл глаза.

Ты нашёл дорогу.

Ты. Должен. Спуститься.

Ты станешь сильнее.

Выбора не было с самого начала.

Проснулся. Рывком, как обычно. Сердце колотится, пот на лбу, руки сжаты в кулаки.

— Выбор есть всегда, мудила мокрожопый, — прохрипел я в темноту.

Темнота не ответила. Она редко отвечает, когда ты не спишь.

Три дня — это серьёзная заявка для человека, который поклялся «хрен я сюда больше вернусь» и даже почти поверил себе. Три дня я честно занимался мирной жизнью: помогал Борову таскать бочки в подвал, чинил какому-то мужику сломанную петлю на калитке, точил ножи для поварихи — за еду, разумеется. Три дня метка покалывала — не сильно, но постоянно, как маленький зудящий комар, которого невозможно прихлопнуть, потому что он внутри черепа. И три ночи подряд мне снилась чёрная вода — неподвижная, гладкая, как зеркало, в которое смотришь и видишь не своё отражение, а что-то другое. Что-то, что смотрит в ответ.

На четвёртый день я проснулся, собрал мешок и пошёл к Рыжим холмам. Не потому что хотел. Не потому что метка заставила — она, вообще-то, слегка утихла, словно знала, что я уже принял решение, и теперь можно расслабиться. Я пошёл потому, что Горту нужно было ещё шестьдесят кило руды, а мне нужно было работать в кузнице, а для этого нужна руда, а руда — в шахте. Логика, экономика, здравый смысл. Никакого мистического влияния. Абсолютно точно.

Дорогу я уже знал, так что дошёл быстрее — часа за четыре вместо прежних пяти до места привала, там сделал паузу, съел мяса. Чтоб не терять навык, разбил полноценный лагерь: соорудил шалашик, развёл скрытый костёр в углублении, натаскал лапника для постели. На вычисленной поиском следа заячьей тропе поставил простенькие силки. Что бы успокоить скребущееся нечто в душе — соорудил сигнальный периметр вокруг лагеря. И пару растяжек из гибкого кустарника с кольями.

Ловчую яму копать не стал, хотя и было желание.

Ничего из этого — кроме силков — к счастью, не пригодилось. Попавшийся в ловушку заяц был распотрошён, запечён и частично съеден, а я продолжил дорогу.