Наконец, когда Рюйкуру оставалось лишь надеть шляпу и взять трость, прежде чем выйти, он посвятил немного своего времени ей:

— Итак. На минуту-другую я весь ваш. О чем речь, мадемуазель?

— Меня послала мадам де Сен-Жиль, месье…

— Но я знаю, это я уже знаю. Поторопимся, хорошо?

Рюйкур подивился, где баронесса откопала эту жемчужину. Возможно, горничная. Или домработница, каких в Париже насчитывались тысячи; скромная прислуга, которая прирабатывала сверх своей скудной зарплаты, выполняя поручения богатой клиентки. В любом случае, он был рад иметь дело с наемной работницей, да еще и такой неискушенной. Он увидел подворачивающийся случай сэкономить — конечно, ненадолго, но крайне кстати. Что оказалось бы невозможно, если бы визит нанесла Изабель де Сен-Жиль.

— Я слушаю вас, моя малышка…

— Госпожа де Сен-Жиль просила меня передать вам это, — начала Леони, открывая сумку.

— Один миг!

Во дворе, двумя этажами ниже, какой-то странствующий певец затянул а-капелла городской романс. Пел он громко, и его голос разносился далеко.

Раздраженный Рюйкур пошел затворить окно. Когда он вернулся к Леони, та передала ему пачку писем. Это была — да, вы угадали, — переписка французского дипломата со своей русской любовницей и куртизанкой; письма, которые Изабель де Сен-Жиль вывезла из Санкт-Петербурга, рискуя своей жизнью.

Рюйкур небрежно взял пачку.

— Мадам де Сен-Жиль сказала, что вы передадите мне конверт для нее…

— Конверт?

— С… деньгами… — сказала Леони, опустив глаза.

Рюйкур слегка улыбнулся — чуть презрительной улыбкой.

Он подошел к картине и повернул ее на невидимых шарнирах. Скрытый, как он полагал, от взора Леони, Рюйкур покрутил рукоятки на бронированном сейфе, открыл его, положил внутрь письма и, прежде чем закрыть дверцу, вынул пачку купюр. Между тем на краю камина висело зеркало, которое позволяло все видеть — и то, в частности, что в сейфе хранилась стопка банкнот, в пять или шесть раз выше пачки, взятой Рюйкуром.

— Там только половина суммы, — объяснил он, пока Леони торопливо убирала деньги в сумку. — Скажите мадам де Сен-Жиль, что я еще не получил все ассигнования, выделенные на ее задачу, и передайте ей мои извинения.

На лице молодой женщины выразились удивление и замешательство.

— Но…

— Я вскорости обсужу все это с мадам де Сен-Жиль. До свидания, мадемуазель.

Выпроваживаемая Леони призвала все свое самообладание и направилась к двери. Там она обернулась и сказала:

— Но, месье, что скажет мадам, когда?..

— До свидания, мадемуазель.

Он уже потерял к ней интерес.

Во дворе певец закончил выступление, и из окон раздались аплодисменты. Полетели монеты. Некоторые зазвякали, некоторые нет: последние были завернуты в газету, чтобы не отскакивали невесть куда от мощеной площадки.

— До свидания, месье, — вежливо сказала Леони, уходя.

И, поймай Рюйкур посланный ею убийственный взгляд, он бы, вероятно, встревожился.

Леони Молен прошла по улице Гамелен и свернула за угол неприметного тупичка. Проход вывел ее на грязный задний двор, где лежали груды ящиков и старых дров. В углу, куда никогда не проникал свет, валялся сгнивший матрас. Пахло застойной водой, сырой штукатуркой и глинистой землей. Выходящие на это место окна по большей части были заколочены.

Там стоял фиакр — без кучера на козлах, — в который и села Леони. Внутри ее поджидал Люсьен. Чтобы убить время, он протирал замшевой тряпкой разряженный револьвер.

— Все прошло хорошо? — спросил гном.

— Он подлец, — заявила Леони, садясь на банкетку напротив. — Я была права, когда заподозрила неладное.

Она бросила заполненный купюрами конверт на бедра Люсьену. Тот конверт открыл, и ему оказалось достаточно одного наметанного взгляда.

— Не сходится… — сказал он.

Он моргнул. В одну секунду Леони превратилась в Изабель де Сен-Жиль. На ней по-прежнему оставались те же одежды, но сидели они гораздо лучше.

— И очень весьма не сходится! — заявила она. — Здесь едва ли половина договоренной суммы за письма. И готова поспорить, что Рюйкур попробует проделать тот же трюк с брошью…

— Может, он просто на мели. Республика редко такая благодарная, как хотелось бы. Я же говорил, госпожа: нет большего жулья, чем правительство.

— Не в этом дело. У него больше чем достаточно денег, чтобы заплатить и за письма, и за брошь.

— Значит, он пытается нас облапошить?

Баронесса задумалась.

— Я не знаю, что замышляет Рюйкур, но с нами он играет нечисто. У меня такое впечатление, что он просто тянет время.

— Может, ему наши деньги на что-то другое нужны, — заметил Люсьен. — Этот парень — законченный аферист. Типа тех, которые ловят сразу нескольких зайцев с чужими деньгами.

В глазах Изабель де Сен-Жиль загорелся веселый огонек, когда она по достоинству оценила двусмысленность выражения. Охота на таскающих с собой банкноты зайцев — такое пойди выдумай. Однако гипотеза гнома была неглупа.

— Да, — признала она. — Может и быть…

Люсьен зарядил свой револьвер шестью патронами, которые он один за другим вытащил из кармана куртки; затем резким движением запястья вернул на место барабан.

— Но вы уверены, что наш куш у него? — спросил он.

— Я увидела деньги. В сейфе. Рюйкур принял Леони за дурочку, и оплошал.

— И увидели, как нам его открыть, этот сейф с сокровищами?

Изабель де Сен-Жиль улыбнулась.

— Да. И это я тоже увидела.

В дверцу фиакра постучали и появилась голова Огюста.

— Ну как? — осведомился он.

— Прекрасный голос, — сказала баронесса. — Я и не знала.

Слова эти она в лице Огюста адресовала уличному певцу, заставившему Рюйкура закрыть окно.

— Спасибо, госпожа.

Он когда-нибудь покраснеет?

— Есть что нового, Карузо? — потребовал гном.

— Ага!

Ибо гигант, облаченный в соответствующий костюм, исполнял песенку во дворе Рюйкура отнюдь не единственно ради собственного удовольствия. Принимая традиционный бокал вина, предложенный консьержем в конце его выступления, Огюст получил возможность разузнать побольше о здании, его обитателях и об одном из них в частности. Понятное дело, о котором.

— И что? — спросила Изабель де Сен-Жиль. — Твое мнение?

— Это возможно, — сказал Огюст, наряженный в жилет, подтяжки и свободную рубаху. Сняв картуз и красный шарф, повязанный вокруг шеи, он добавил: — Можно даже этим заняться сегодня вечером.

Баронесса поразмыслила несколько секунд. Наконец она с радостью и нетерпением объявила:

— Мессиры, мы отправляемся сегодня вечером. И берем автомобиль.

— Я за рулем! — воскликнул Люсьен, подняв руку, как школьник.

Настала звездная ночь, вдалеке в ореоле белизны сияла Эйфелева башня; и вот на фоне ночи проступил силуэт — очаровательная женственная фигура, полностью затянутая в черное. Женщина, гибкая и изящная, ступала по крышам шагом бодрым и уверенным, однако расчетливым и совершенно бесшумным.

То была Изабель де Сен-Жиль.

Обувшись в гимнастические туфли, она облачилась в обтягивающее трико, которое нисколько не скрывало ее форм, однако и не стесняло движений. Верхнюю часть лица баронессы скрывала темная полумаска, длинные волосы она убрала в защитный чехольчик из ткани; на левом бедре висела перекинутая через плечо сумка.

Одним прыжком она пересекла раскинувшийся внизу ущельем переулок. Пробежала по водосточному желобу, снова подпрыгнула и выкатилась на плоскую террасу. Тут же выпрямилась, внимательно прислушалась и огляделась. Ничего. Она поднялась по вмурованной лестнице, добралась до острого конька крыши, пошла по нему — словно канатоходец по тросу, ровно держа тело, раскинув руки горизонтально и аккуратно ставя одну ногу строго за другой. Наконец ухватилась за выступ, легко подтянулась и оказалась на крыше представительного здания.