На разные имена — но неизменно женские.

— Ваш выживший — это выжившая, — внезапно объявил Гриффон. — Авантюристка, в свободное время взломщица, которая чаще всего называет себя баронессой де Сен-Жиль. Изабель де Сен-Жиль.

— Это имя мне о чем-то говорит, — подумал вслух Пюжоль.

— Меня это не удивляет. Для меня не станет сюрпризом, если у вас где-то есть на нее досье. Или даже несколько, причем ваша служба их не сопоставила. Но ее ни разу не ловили.

— Вы ее знаете? — спросил комиссар Валантэн.

— Да, немного.

Очаровательный эвфемизм.

Сев за руль «Де Дьон-Бутона», Фарру подождал, пока они не вывернули на улицу Лиссабон, и спросил у Гриффона:

— Вы боялись, что среди жертв окажется и мадам де Сен-Жиль, не так ли?

— Да.

— Вы близки?

— Можно сказать и так. Это моя жена.

Инспектор бросил на него быстрый взгляд.

— Об этой детали вы раньше не упомянули…

— Это ничего бы не дало. Ваши коллеги из Мобильных бригад засыпали бы меня вопросами, на которые я не знал бы, что ответить.

— Не знали? Или не могли?

— Не знал, я вас уверяю. Прошло много лет с тех пор, как мы с женой виделись. Несколько дней назад я даже не знал, что она в Париже. И подтверждение этому я получил только сегодня, когда прочитал газету.

— Вы расстались.

— Да.

— Но не настолько, чтобы потерять интерес к ее судьбе.

Гриффон поколебался, потом признался:

— Нет. Действительно.

Но сам он в полной мере полностью осознал это, только вымолвив вслух.

Почувствовав, что задел за живое, Фарру не стал настаивать, и они в молчании доехали до площади Согласия. Здесь царило интенсивное движение. Несмотря на то, что полицейский на перекрестке свистел и размахивал белой палкой, пешеходам было нелегко перейти дорогу среди снующих наперерез друг другу фиакров, повозок, омнибусов и велосипедистов.

— Вы отвезете меня домой? — вдруг спросил Гриффон, выходя из тревожных и меланхолических раздумий.

— Не сразу.

— Куда мы едем?

— В Сент-Ан.

— В Сент-Ан? Но для чего?

— Там есть кое-кто, кого я хотел бы вам показать.

— Кто же?

— Исидор Аландрен.

— Антиквар? Что он там делает?

— Скоро поймёте.

Они пересекли Сену и, прокатившись по бульвару Инвалидов и проспекту Мэн, достигли 14-го округа. Дальше они проехали улицу Алезьа, затем свернули на улицу Санте, где находился главный вход в клинику Сент-Ан.

Сент-Ан была клиникой для душевнобольных, и несомненно — самой известной в Париже. В центре огороженного парка в больших, разнесенных друг от друга белых зданиях размещались тысячи пациентов обоих полов. Каждый корпус имел свою крытую прогулочную аллейку, свою трапезную, свои спальни, свои административные помещения. Мужчин и женщин содержали порознь в обособленных секциях: в отделении «тихих», которые не представляли опасности ни для себя, ни для окружающих (в основном это были слабоумные старцы или выздоравливающие пациенты); в отделении «беспокойных», то есть страдающих манией величия, одержимых галлюцинациями, несчастных, снедаемых раздвоением личности; под «буйными» понимались неистовые безумцы и маньяки, все требующие постоянного надзора; и, наконец, был лазарет, где пытались лечить не только разум, но и тело, где перевязывали раны самоубийцам, где кормили через трубочку тех, кто отказывался есть.

— Аландрена сегодня рано утром обнаружил патруль, — сказал Фарру, когда они пересекали лужайку, усаженную деревьями. — Он бродил неприкаянно в ночной рубашке, в двух улицах отсюда, и офицеры подумали, что он сбежал из Сент-Ан, и вернули его туда. Это родило легкую панику, пока не стало ясно, что Аландрен оттуда не пропадал. Его тем не менее там оставили и официально госпитализировали.

— Почему? — осведомился Гриффон.

— Потому что Аландрен страдает амнезией и немотой. Нам пока не удалось добиться от него ни слова, но, похоже, он даже не помнит, кто он такой. Я видел его и могу вас заверить, что он не притворяется.

— Бедняга…

— К счастью, Аландрена довольно быстро опознали. Вернувшись в участок, чтобы написать отчет, нашедшие его агенты наткнулись на ориентировку, которую я разослал вчера вечером. Они сразу же связались со мной и дали мне знать.

Фарру двинулся впереди, они прошли в одно из крыльев приюта. После того, как инспектор обменялся несколькими словами с медсестрой в белом халате и шапочке, им пришлось подождать в регистратуре.

— Но чего именно вы от меня ожидаете? — спросил Гриффон.

Фарру сделал неопределенную гримасу.

— Честно сказать, сам не знаю… Вчера вы мне очень помогли. Поэтому я подумал: может быть…

— Я не психиатр.

— Нет, конечно. Но вы маг.

— Боюсь, вы обманываетесь относительно моих способностей, инспектор.

Наконец подошел худой невысокий мужчина, с выглядывающими из-под халата жестким воротничком и галстуком. Вновь прибывшему исполнилось около пятидесяти, он носил бороду и заметно полысел; отглаженные складки брюк нависали над его начищенными туфлями и безупречными гетрами.

Инспектор их взаимно представил, и Гриффон с профессором Даву обменялись рукопожатием.

— В рамках моего расследования, — заявил Фарру, — я хотел бы, чтобы месье Гриффон осмотрел Аландрена. Его состояние с тех пор не улучшилось?

— Нисколько.

— Ваш диагноз?

— Пока еще рано говорить. Я пришлю вам свои выводы после нескольких дней наблюдений, но не буду скрывать, что я настроен пессимистично…

Профессор обратился к Гриффону.

— Вы врач, месье?

— Нет, месье. Я маг. Я принадлежу к Аквамариновому Кругу.

Даву напрягся, и в его глазах мелькнул подозрительный блеск.

— Смею надеяться, что вы не рассчитываете…

— Не волнуйтесь, — перебил Гриффон. — Я не стану пытаться вылечить вашего пациента с помощью магии. Я совершенно некомпетентен в этой области, и я сомневаюсь, что кто-нибудь еще в ней разбирается.

Это, кажется, успокоило невысокого доктора.

— Следуйте за мной, господа.

Даву провел их вверх по лестнице и через несколько коридоров, где всякий встречный сотрудник почтительно его приветствовал. Они находились в «тихом» блоке, и тамошняя атмосфера — бестревожная, приглушенная, чуть гнетущая — ничем не отличалась от атмосферы традиционных больниц.

Наконец профессор остановился перед дверью отдельной палаты.

— Не задерживайтесь слишком долго, — сказал он. — Если вам что-то понадобится, позовите медсестру, но постарайтесь не утомлять пациента.

— Понимаю, месье профессор, — отвечал Фарру.

— У меня дела, я вас оставлю. Тем не менее, можете мной располагать. До свидания, господа.

Они посмотрели ему вслед, затем, открыв дверь, полицейский пригласил Гриффона войти. Комната была маленькой, белой и чистой. Полуоткрытое окно выходило на крышу прогулочной аллеи, и — далее, за ней, — на парк с лужайкой, деревьями и огородами, которые возделывали пациенты. Исидор Аландрен лежал на железной кровати, выкрашенной в зеленый цвет, с натянутой на грудь простыней. Он смотрел в потолок и почти не моргал — бледный, бесстрастный, с темными кругами под глазами и впавшими щеками.

— Добрый день, месье, — тихо сказал Гриффон, садясь рядом на табурет. — Я пришел помочь вам.

Маг не получил ответа и повернулся к Фарру, который пожал плечами. Он на мгновение задумался, потер подбородок, долго разглядывал антиквара, затем, не говоря ни слова, наклонился к нему, взял его лицо в обе руки и заглянул тому в глаза.

— Оставьте нас, — распорядился он.

— Вы хотите, чтобы… — удивился Фарру.

— Да. Выйдите и подождите меня. Это будет недолго.

— Но…

— Пожалуйста, сделайте, как я говорю.

Все еще колеблясь, полицейский вышел из палаты и остался в коридоре, охраняя дверь. Он терпеливо ждал, хотя чуть не вернулся обратно, когда почувствовал легкое покалывание вдоль позвоночника и понял, что это действует магия. Однако он сдержался, и через десять минут Гриффон появился снова.