— Полагаю, вам все задают одни и те же вопросы, — попытался оправдаться Фарру, когда карета наконец тронулась.

— Это правда, — покладисто и с улыбкой признал Гриффон… — Но нам грех одновременно жаловаться на то, что о нас мало знают, и отказываться объяснять, кто мы, когда нас об этом спрашивают.

Теперь им приходилось говорить громко, чтобы собеседник услышал среди уличного шума, скрипа экипажа и стука копыт по мостовой — причем изрядно усилившихся: кучер, чтобы наверстать упущенное время, ехал быстрым шагом.

— Кстати, — продолжал инспектор, — как становятся магами? И становятся ли ими вообще?

Гриффон неопределенно вытянул губы трубочкой.

— Должен признать, что споры еще далеко не закончились… Однако похоже, что человек рождается с этим талантом, так же как другие приходят в мир со способностями к числам или живописи. Но затем требуется работать, учиться. Магия — сложное искусство, требующее многого от тех, кто его практикует. Существует целый пласт книжных знаний, которые необходимо усвоить, — существенные, незаменимые знания, но и это еще не все. Рискуя показаться претенциозным, я бы сказал, что маги — талантливые ученые. Чтобы сотворить эффективное заклинание, недостаточно просто запомнить и повторить магическую формулу…

— Короче говоря, магию изучают, но ей не научаются, — заключил Фарру.

Гриффон посмотрел на него с восхищением и восторгом.

— Ну да!.. Именно так!

На улице Жакоб они узнали от молодой и симпатичной сотрудницы, с которой любезничал накануне Гриффон-Фалисьер, что ее патрон сегодня не вышел на работу. Фарру узнал адрес Аландрена, и они немедленно отправились туда.

Там они обнаружили на страже у дверей полицейского в форме.

Согласно предварительным данным расследования, рано утром антиквара похитили.

Исидор Аландрен — в кальсонах, майке и носках — дрожал от страха; его привязали за лодыжки к ножкам стула, на котором он сидел, руки завели за спинку, а запястья — сковали наручниками. Одна полоска ткани заткнула ему рот; другая его ослепила. С момента, как он пришел в сознание, его мучила головная боль, и причиной тому несомненно была пропитанная хлороформом тряпка, которую прижали к его лицу.

Нападавших он не видел. В то утро антиквар умывался около половины девятого, когда на него напали, схватили и усыпили. Который теперь час? Как долго он был без сознания? Он этого не знал — как и не знал того, где находится. Аландрен не слышал никакого шума, только что изредка — вкрадчивый и торопливый топоток. И писк. Крысиный писк. Должно быть, он находился в подвале, антиквар уже со страхом ожидал, что вскоре почувствует, как их маленькие когтистые лапки карабкаются по его ногам.

Аландрен задумался, заметили ли сейчас его исчезновение. Он был холост и на сегодня никому не назначал встреч. В лавке его работники привыкли не беспокоиться по поводу его долгого отсутствия, поскольку он иногда навещал клиентов. Повариха в его доме не появится раньше десяти часов — после того, как сходит за покупками. Не увидев его в полдень, она вообразит, что он между делом пообедал в городе и не удивится. Оставалась уборщица. Она наверняка могла бы встревожиться, обнаружив в комнате брошенную одежду и следы борьбы. К сожалению, она приступит к работе только во второй половине дня.

Так что все зависело от времени суток. Антиквар подумал, что в его окружении, вполне вероятно, никто до сих пор ничего не заподозрил, и это отсрочивает момент, когда — возможно — кто-то придет и выручит его.

Но выручит его — откуда?

И, главное, от кого?

Уже теряя сознание, когда хлороформ, которым его заставили дышать, одурманивал все его чувства, он кажется, услышал несколько слов по-русски; или на близком к русскому языке. Однако его воспоминания оставались туманными, и в любом случае он отчаялся гадать, что иностранцам, к тому же славянам, могло потребоваться от него, Исидора Аландрена, парижского торговца антиквариатом.

Острая боль в ноге застала его врасплох. Он дернулся, но кляп заглушил крик. Его укусили. Его укусила крыса. Происходило то, чего он все это время страшился. Крысы, беготню которых он слышал вокруг себя, становились все смелее. Одна из них только что напала на него. Содрогнувшись, он отпугнул животное, которое тут же отступило, но тут же явилось другое. Придут и другие. Крысы умны. Вскоре они поймут, что их добыча беспомощна. В трущобах бедняцких кварталов поговаривали о новорожденных, которых заживо съели голодные крысы, об искалеченных пьяницах, о бродягах, изуродованных во время сна.

Аландрен стонал и вырывался. От страха его бросило в пот. Он задыхался — несчастный, с заблестевшими висками, со ртом перекошенным от кляпа, пропитавшегося слюной. Он думал о крысах — бесчисленных, прожорливых крысах. Он представил себе орду: наблюдающую и выжидающую. Ему виделись красные глаза, острые желтые зубы, подергивающиеся морды, жадно отвисшие губы. Ему представлялось, как его окружает живая масса покатых спин, заросших блестящей сальной шерстью, покрытой гноем, грязью и засохшей кровью.

Несколько раз он изо всех сил напрягся, выгибая спину. Тщетно. Путы держались крепко, а стул, казалось, был прикован к полу. Он пытался сломать его — подпрыгивая, упираясь в спинку сиденья, накреняясь вправо, влево, вправо, влево, и снова и снова. Наручники ранили его запястья. Веревки резали его лодыжки, стирали кожу, впивались в плоть. Прежде, чем освободиться, он наверняка переломал бы себе конечности — Аландрен готов был пойти на эту жертву.

Когда он почувствовал тяжесть на своем бедре, страх перерос в панику. А когда ловкие коготки, вцепившись в майку, поползли вверх по его груди, он подумал, что сойдет с ума. Он бешено забился и испачкал свои кальсоны; его дыхание неистово участилось, от этого из ноздрей потекли липкие пузыри. Его истерические крики глушил кляп, и Аландрен наконец разразился долгой жалобой — мольбой к людям, к миру, к Богу о том, чтобы это испытание, эта пытка, этот кошмар прекратились, пусть даже ценой жизни, его собственной или всего человечества. Он не желал, чтобы это происходило. Он не желал, чтобы это случалось с ним. Он желал, чтобы это случалось бы с кем-то другим, только не с ним. Он…

Он внезапно замер, тяжело дыша, с колотящимся сердцем и напрягшимися мышцами.

Он почувствовал, как щекочет его ниже подбородка влажная, любопытная морда.

Полковник Улисенко, вошедший с зажженной масляной лампой в руках, распугал крыс; они бросились к стенам и скрылись.

Сидящий посреди подвала Аландрен с виду потерял сознание. Он все еще был привязан к стулу, подбородок его упал на грудь, сам он не шевелился. Его толстый живот лежал на бедрах, венчик волос вокруг блестящего черепа взмок от пота, ноги и туловище исцарапаны, левая нога кровоточила; от него пахло мочой и поносом.

Он, тем не менее, дышал. И отреагировал, услышав, что к нему приближаются.

Улисенко взял табуретку и поставил ее перед пленником. Он облачился в цивильное — как и обычно, когда выдавалась такая возможность. Вид чисто выбритого, в строгом стиле одетого полковника в жемчужно-сером костюме с иголочки, однако, не оставлял почвы для иллюзий. Легко было вообразить его в форме, оглядывающим свои войска суровым взором, с презрительной миной на лице и тросточкой в руке.

Полковник царской тайной полиции зажег лампу, висевшую на потолке, и погасил свою. Он сел на табурет, какое-то время понаблюдал за антикваром, затем наклонился, чтобы развязать повязку, лишавшую несчастного зрения. Покрасневшие глаза Аландрена были залиты слезами. Вначале его ослепило, но затем он бросил на своего визави умоляющий взгляд, в котором смешались надежда и страх.

Освободитель или мучитель?

— Добрый день, месье Аландрен, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — Мы многое о вас знаем…

Не в силах отвести взгляд от пронзительных глаз цвета стали, антиквар растерянно кивнул.