— Вы не наткнулись на Гриффона?

— На кого?

— На Гриффона! Я видел, как он вошел в лавку, как раз перед тем, как вышли вы!

Баронесса улыбнулась.

— Так это был он…

Теперь она поняла, почему ей почудился странно знакомым старик, флиртовавший с продавщицей.

— Он тебя видел? — спросила она.

— Нет. Я сидел в бистро по соседству, когда увидел его через окно.

— Смотрите-ка! В бистро по соседству…

Гном выглядел смущенным. Он большим пальцем сдвинул набок свой котелок.

— Ну так, на солнце жарко, а потом…

— Это совершенно неважно.

— А вы?

— Что — я?

— Он вас видел?

— Он меня не узнал.

— Это и к лучшему.

— Я думаю, да…

Изабель де Сен-Жиль сняла шляпу и распустила прическу-пучок, с которой было так жарко. Грациозное движение головы, и ее рыжие с белокурым волосы рассыпаются каскадом.

— И что теперь? — спросил Люсьен.

— Я отдала брошь посла антиквару. Он вернет ее завтра, когда проверит на подлинность. Но что-то в этой истории мне не нравится… У меня такое впечатление, что Рюйкур готовит нам какой-то подвох.

— В каком роде?

— Не знаю.

— Значит, подождем и увидим?

— Нет. Сегодня днем мы пойдем получать деньги за письма. Но поскольку лучше перестраховаться, мы отправим туда Леони… Домой, Люсьен…

Франсуа Рюйкур занимал весь третий этаж прекрасного здания на улице Гамелен в XVI-м округе — огромные, роскошные, со вкусом обставленные апартаменты. В интерьере чувствовался человек утонченный и состоятельный, притом желающий этим блеснуть. И действительно, сквозил некоторый налет показной роскоши в выборе мебели и драгоценных безделушек, в гравюрах и картинах, украшающих стены, в восточных коврах на натертых воском паркетных полах.

Тем понедельником дипломат встал поздно и еще никуда не выходил. Он сидел в послеобеденный час за столом в домашнем шелковом костюме и тапочках, и писал письмо, когда пришёл дворецкий и объявил о визите месье Аландрена.

— Пусть войдет, — сказал Рюйкур.

Вскоре Изидор Аландрен уже распахивал дверь. Аландрен был крупным лысым мужчиной лет тридцати пяти-сорока, одетым как буржуа, с чисто выбритым розовым лицом и сильно потевшим. Накрахмаленный воротник стискивал вялые складки на горле, вдоль огромного живота свисала цепочка от часов, лежащих в жилетном кармане.

— Здравствуйте, — сказал Рюйкур, не прекращая писать. — Поскольку я немного спешу, едва могу уделить вам время. Что бы вы хотели?

Антиквар без тени обиды отметил, что хозяин не встал, чтобы поприветствовать его. Между этими двумя и речи не шло о дружбе или хотя бы о взаимном уважении. Их связывали деловые отношения, и пока все шло хорошо, Аландрена мало волновало, пренебрегает ли компаньон светскими условностями.

— Ну? — нетерпеливо спросил Рюйкур, подписывая письмо.

— Этим утром приходил еще один.

— Еще один?

— Еще один клиент, ищущий зачарованные предметы…

— И?..

Рюйкур теперь перелистывал блокнот в поисках нужного адреса.

— Это вы его ко мне прислали? — спросил Аландрен.

— Как зовут?

— Эдмон Фалисьер.

— Звучит знакомо…

— По его словам, отставной дипломат.

Не отрывая пальца от строчки в блокноте, Рюйкур скопировал нужный адрес и запечатал конверт.

— Да-да, — рассеянно отозвался он. — Я как-то встречался с ним на приеме-другом на набережной Орсэ. Пожилой господин, широкие бакенбарды, круглая физиономия, славный малый, довольно оригинален…

Антиквар кивнул и протянул визитную карточку, которую ему оставил Гриффон.

— Он самый, — подтвердил он. — …Ну так что? Это вы направили его ко мне?

Рюйкур многозначительно взглянул на часы на своем столе. Затем взял карточку и, откинувшись на спинку стула, уставился на Аландрена, нисколько не пытаясь скрыть раздражения.

— Насколько мне помнится, нет… — вздохнул он. — А что?

— То, что этот Фалисьер не первый, кто обращается ко мне с чьих-то слов! В последнее время ни недели не проходит, чтобы в мою дверь не постучались двое-трое таких же клиентов. Ни недели!

— Мне думается, это к вашей выгоде, — спокойно заметил Рюйкур.

— Какая будет разница, когда меня арестуют!.. Ведь если кому-то из нас и придется первым сесть в тюрьму, так это мне, не так ли?

— Это такой способ напомнить мне, что я буду вторым?

Антиквар пожал плечами. Он вытащил из рукава большой носовой платок и утер лоб. Аландрен и впрямь намеком бросил эту угрозу, и поразился собственной дерзости. Он смущенно отвел взгляд в сторону и примолк.

Сложив ладони домиком и упершись губами в кончики пальцев, хозяин дома задумался. С тех пор, как они вместе затеяли тайную торговлю зачарованными предметами, которую придумал он, Рюйкур, Аландрен ни разу не выглядел таким нервным. Возможно, его следовало отпустить на волю… С другой стороны, торговля, пусть и незаконная, была прибыльной. Очень прибыльной. А Рюйкур в тот момент слишком нуждался в деньгах. Как хороший дипломат, он решил пойти на компромисс.

С улыбкой на лице он обошел стол и дружески взял антиквара под руку.

— Давайте поразмыслим, хорошо?.. Вы хотите положить конец нашему предприятию? Быть посему.

— Так было бы благоразумнее, — почти извиняющимся тоном проговорил Аландрен. — Оно начинает выплывать наружу, и если дойдет до ушей Багряного Ордена или полиции…

— Понимаю, понимаю… Однако есть ли у вас веские причины не доверять этому Фалисьеру?

— Нет, — признался тот.

— Значит, попробуйте удовлетворить его и попутно получить хорошенькую прибыль. А там посмотрим. Как думаете?

— Пожалуй, да…

— В добрый час!

Рюйкур подвел Аландрена к двери. Он дернул за шнурок звонка, и появился дворецкий.

— Морис, проводите господина. Простите меня, Аландрен, но я уже говорил вам, что меня поджимает время. В Друо проходят торги, которые я не могу пропустить ни при каких обстоятельствах.

— Понимаю, — сказал антиквар, выходя в коридор. — До свидания.

— До свидания, друг мой.

Дворецкий, однако, не стронулся с места.

— В передней ждет приема молодая женщина, месье. Некая Леони Молен.

— Не знаю такой. Выпроводите ее.

— Она говорит, что пришла от мадам де Сен-Жиль…

Смирившись, Рюйкур устало вздохнул.

— Который сейчас час?

— Уже почти три часа, месье.

— Ладно, у меня еще есть время… Наверное, покончу с этим. Приведите ее, это ненадолго.

— Хорошо, месье.

Рюйкур пропустил Леони к себе в кабинет, но повел себя с ней довольно невежливо.

В сопровождении слуги, который помогал ему собираться, он беспрестанно исчезал и появлялся, входил и выходил, каждый раз неожиданно возникая приодетым чуть параднее. Между двумя появлениями он бросал молодой женщине несколько слов и, не дожидаясь ее отклика, удалялся. Чтобы ответить, ей пришлось бы звать его обратно, но она не решалась этого сделать. И чем активнее он сновал с сосредоточенным видом, тем сильнее она робела.

Все в Леони Молен указывало на девушку из народа. Прежде всего — ее готовая одежда, безусловно, опрятная и выглаженная, но плохо сшитая и из грубой ткани. Далее — ее поза, полная застенчивости и беспокойства от того, что она встречается с таким занятым «месье» и в этой роскошной обстановке. Присев на краешек стула, Леони сгорбила плечи и крепко прижала сумку к сдвинутым коленям. Особенно же выдавали ее статус руки, руки работницы: женским рукам, чтобы быть красивыми, следует оставаться праздными.

Леони, следовательно, была одной из тех женщин, на которых люди света обращают внимание лишь тогда, когда им случится быть хорошенькими. Бедняжка же к красоткам никак не относилась. У этой краснощекой толстушки было грубоватое лицо, выглядывавшее из-под выцветшей шляпки-канотье, к которой она прикрепила новую ленту. Смущение девушки делу тоже не помогало, придавая ей еще более неуклюжий вид.