— На этой скамейке?

— Ну конечно.

— Тогда я убегаю.

— Благодарю вас от их лица.

Гриффон поднялся, прихватил трость и шляпу, но не стал отвлекаться на застегивание жилета.

— Когда вы поедете в Амбремер? — тихонько спросил дуб.

— Завтра, — шепнул Гриффон.

— Вы придете мне рассказать?

— Обещаю. До свидания.

— Спокойного сна, Луи.

По пути назад Гриффон прошел мимо двоих обнимающихся молодых людей, которых поприветствовал улыбкой.

Те его даже не заметили.

На следующий день Гриффон проснулся в отличном настроении и отдал должное сытному завтраку, приготовленному для него Этьеном. Он вышел около девяти часов, пешком покинул остров Сен-Луи и спустился в метро на улице Риволи. Он сел на поезд линии 1, построенной в Париже самой первой в 1900 году — между Венсенном и Майо. Девять лет спустя в столице все еще насчитывалось только шесть линий.

Там Гриффон покачивался в тесном вагончике из лакированного дерева до западной конечной станции. Вышел он, таким образом, на станции Порт-Майо, и на платформе увидел старого знакомого, который ехал тем же поездом, что и он. Знакомым этим оказался гном по имени Непомюсен Лербье. Тот, одетый в светлый костюм и шляпу-канотье, держал в руке докторскую сумку.

— Эге! Лербье!

— Гриффон!

Непомусен Лербье был из редких птиц. Не оттого, что был гномом, а оттого, что он был врачом. Точнее, это был тот редкий случай сразу и гнома и доктора медицинских наук в одном лице. Гномы — отнюдь не дураки — не питали ни склонности, ни таланта к учебе. Из них получались искусные ремесленники, выдающиеся механики, исключительные сантехники и блестящие мастера на все руки. Книги, напротив, — если только это не были технические руководства или инженерные трактаты — просто валились у них из рук. Ученых-гномов не бывало вообще. За ровно одним исключением.

— Как у вас дела, Лербье?

— Все хорошо, спасибо.

— А у меня, как по-вашему?

Гном улыбнулся:

— Мне кажется, у вас все чудесно.

— Отличный диагноз. Вы талант.

Лербье, хоть и одному из самых компетентных врачей в Париже, тем не менее, непросто было получить признание. Из-за принадлежности к своей расе он с трудом завоевывал доверие людей и вызывал боязливое удивление, легко переходящее во враждебность, у гномов. Среди собственного народа его считали диковинным чудаком, если не тронувшимся. Несчастный тщетно повторял, что больной — это не более чем разрегулировавшаяся органическая машина, но никого не убеждал. Если кто и мог на собственном примере подтвердить поговорку о том, что нет пророка в своем отечестве, так это Непомюсен Лербье.

— Вы едете в Амбремер? — спросил он.

— Конечно, — ответил Гриффон.

— Как и я!

Они вместе прошли по внутреннему переходу и достигли другой подземной платформы. На проходной Лербье заплатил за проезд медной монетой, что имела хождение лишь в Ином мире; что касается Гриффона — тому достаточно было предъявить свой перстень мага Аквамаринового Круга. Пропустивший их огр вполне любезно улыбнулся. Однако его огромная масса, два с половиной метра роста, низкий лоб и маленькие глазки, запавшие под сросшуюся бровь, впечатляли довольно сильно — несмотря на демонстративное добродушие.

На платформе народу было немного. Несколько мужчин и женщин, главным образом гномы. И одна элегантная особа, в шляпке с вуалью, слишком высокая и утонченная, чтобы быть человеком: без сомнения, фея. Она держалась в стороне, неподвижная и молчаливая. Никто к ней не подходил, и все разговаривали приглушенными голосами, как в церкви.

Прибыл поезд, ничуть не более роскошный и комфортабельный, чем вагоны парижского метрополитена, — но и не менее. Однако двери украшал не символический кораблик столицы, а герб Амбремера: густое дерево, из которого вырастает зубчатая башня под семью выстроившимися в дугу звездами. Гриффон и Лербье устроились в одиночестве на первую скамью; фея села в головной вагон, отведенный для ее народа. И когда все пассажиры погрузились в состав метро, тот тронулся.

Поезд ненадолго выехал на солнечный свет, пока следовал вдоль проспекта Нейи до Сены, и нырнул в новый туннель. Вагоны озарялись голубоватым рассеянным светом опалесцирующих сфер, подвешенных к потолку на серебряных цепях.

— А что вы намерены делать в Амбремере? — спросил Непомюсен Лербье.

— Взять книгу из библиотеки фей. А вы?

— Искать лекарство. Один из моих пациентов страдает от ужасных кошмаров, которые, уж поверьте мне, не имеют ничего общего с плохим пищеварением. Я в отчаянии от этого случая и планирую облегчить его мучения с помощью экстракта лилиаписа лазурного. Как вы знаете, этот цветок растет только в Ином мире. Причем и там редок.

Я даже не уверен, что смогу найду его в аптеке.

— У кого ищете?

— Чаще всего заглядываю к Орисмонду Лютиону. А если не найду, то к Лепажу.

Гриффон поморщился.

— Сомневаюсь, чтобы вам повезло у Лепажа. У Орисмонда, напротив, обычно хороший выбор… Если что, попытайте заодно счастья у Сигисберта Фаля.

— Улица Желтых Ив?

— Да. Если возникнет необходимость, отрекомендуйтесь, что вы от меня.

Гриффон протянул одну из своих визитных карточек; гном принял ее с улыбкой:

— Большое спасибо, Гриффон. Если я могу что-то для вас сделать…

— Забудем об этом. Лучше расскажите мне какие-нибудь новости…

И дружеский разговор продолжался.

В момент, когда поезд пересек границу между мирами, ничего такого не произошло, за исключением того, что свечение сияющих шаров сменилось с голубого на желтое. Гриффон почувствовал легкое покалывание в затылке: они только что вступили в Иной мир; и вскоре прибудут в Амбремер, столицу фей. При взгляде с Земли столица эта казалось расположенной в самом сердце леса Сен-Жермен; но это было лишь обманчивое ее отражение. До нее можно было идти часами, так и не достигая, но и не теряя из виду — представьте себе картину с башней на заднем плане: даже если вы уткнетесь носом в холст, башня посреди своего пейзажа все равно останется так же далека. То же самое можно сказать и об Амбремере, далеком, несмотря на внешнюю видимость, и недоступном для тех, кто не мог перейти из мира в мир.

Чтобы путешествовать из одной вселенной в другую, следовало пересечь нематериальные пропасти. Сделать это позволяли зачарованные двери, мосты или тропы. Большинство из привязывалось к местам, почитаемым людьми в древности. Какие-то были эфемерны и капризны; другие устойчивы. Перенести вас на другую сторону зеркала также могли магия и диковинные заклинания, но это требовало исключительных и небезопасных затрат энергии. Даже для мага калибра Гриффона было бы разумнее и сподручнее лишний раз не насиловать законы природы. Лучше воспользоваться путями, проложенными самими феями — когда после кровавой наполеоновской эпопеи они решили выступить открыто и объявить о существовании Иного мира.

После этого фантастического события, когда прошли шок и — для некоторых — ужас, сношения между Землей и Иным миром участились и стали банальностью. Но вместо того, чтобы говорить о взаимном влиянии, точнее было бы признать, что главным образом был земной мир оплодотворен Иным, а не наоборот. В Иной мир почти не проникло никаких достижений человеческой технологии и цивилизации, и надолго там поселились весьма немногие женщины и мужчины. Напротив, народы и существа мира фей прекрасно прижились на Земле. Что касается магии, то она, похоже, — в точности как и природа — не терпела пустоты: куда бы она ни проникала, она незамедлительно и неизменно распространяла свои флору, фауну и чудеса. Однако влияние мира Амбремера чувствовалось не по всему земному шару. Большинство континентов остались незатронутыми, и даже среди Европы Париж представлял собой исключение. Нигде более столь наглядно не выступало присутствие Иного мира. Казалось, такова была воля фей. Большинство людей не знали почему; маги и сами имели об этом лишь смутное представление и помалкивали.