Баронесса подняла взгляд, полный спокойной уверенности. В радужке ее глаз — рыжевато-янтарном венчике — просверкивали изумрудные искорки.

— Хорошо, Люсьен… Входи, — разрешила она.

Появилась личность, которую сзади легко было принять за низкорослого мужчину. Вошедший был довольно худощав, ростом едва ли пять футов, носил скромный костюм из магазина готового платья, начищенные туфли и держал в руке шляпу-котелок. Однако Люсьен Лябриколь не принадлежал к человеческому роду. То был гном, о чем свидетельствовали — помимо роста — его большие миндалевидные глаза, высокие скулы, безгубый рот и отсутствие подбородка, а также песочный цвет лица, что особо характерно для его расы. Еще одна черта, присущая всем гномам — его глаза светились озорством.

— А вы не ложились, — заметил он, закрывая дверь.

— Ты же отлично видишь, что нет, — сказала она, и затем, увидя, что он выглядит обеспокоенным: — Что там такое, Люсьен? Что-то серьезное?

— Вполне, госпожа. За нами гонится Улисенко.

— Такая уж новость…

— Нет. Я хочу сказать, он недалеко.

— Действительно?

Гном уловил в тоне нотку иронии.

— Вы знали?

Изабель де Сен-Жиль неопределенно повела рукой.

— Вот в чем прелесть мужчин вообще, а военных — тем более: они предсказуемы… Налей мне чашечку, ладно?

Гном проследил взгляд баронессы до полки и чайного сервиза. Он поднял чайничек и обнаружил, что тот ничего не весит.

— Пусто, — сказал он.

— Нет-нет. Наливай же.

Он повиновался, и в чашку хлынула дымящаяся струя отборного Кенилворта. Гном потихоньку улыбнулся, сам себе кивнув.

— Сахар?

— Если тебя не затруднит.

Люсьен протянул ей чашку на блюдце, и Изабель де Сен-Жиль, помешивая чай ложечкой, жестом пригласила его продолжать.

— Так вот. Со мной поделился один простофиля в вагоне-ресторане…

— Француз?

— Более того, он из Батиньоля!

— Мир тесен… — заметила баронесса, и тут же продолжила: — И что же?..

— И то, что на нашей последней остановке его дожидалась телеграмма для начальника поезда. В ней приказ сбавить скорость и сделать короткую незапланированную остановку у какой-то деревеньке, названия которой я не разобрал, но она, на мой взгляд, должна быть где-то неподалеку.

— Из чего ты заключаешь…

— …что там будут ждать Улисенко и его головорезы! — оживился Люсьен. — Чтобы прийти и схватить нас за шиворот!

— Ты заключаешь совершенно верно, — сказала баронесса, прежде чем сделать глоток чая. — Мне притом кажется, что мы замедляем ход…

Едва ли это место заслуживало наименования станции. Просто затерянный среди сельской местности железнодорожный заправочный пункт с идущей с одной стороны вдоль путей платформой, сараем с ветхим двориком и цистерной для воды. Да виднелась стоящая особняком — темнее самой ночи — ферма и несколько деревьев, силуэты которых выделялись на фоне горизонта.

Сюда, трясясь на ухабистой дороге, бодро подлетел открытый «Даймлер». Он резко вильнул, увернулся от рампы платформы и с рискованным разворотом — отчего шины его взвизгнули, а сдвоенный луч фар пробежался по окрестностям, — встал. На заднем сидении роскошного автомобиля восседали четверо вооруженных русских солдат, вертикально держа между колен винтовки. Впереди них устроился полковник Улисенко из царской тайной полиции — рядом с водителем, неузнаваемым в фуражке с козырьком и защитных очках. Высокому и худому, с острым, как нож, лицом и коротко остриженными седеющими волосами, Улисенко было лет пятьдесят. Он оделся в партикулярный костюм, но все, от строгой выправки до суровости физиономии, выдавало в нем кадрового военного.

Немедленно выпрямившись и вцепившись руками в лобовое стекло, полковник окинул северо-восток взглядом серо-стальных глаз. Он услышал звук замедляющего ход поезда, еще не видя его, и его губы тронула холодная улыбка.

«Вовремя» — подумал он.

С приближением поезда «Санкт-Петербург — Варшава» Улисенко приказал своим солдатам выгрузиться, а затем и сам последовал их примеру. Экспресс, двигаясь со скоростью пешехода, вскоре потянулся вдоль платформы, и пятеро человек поднялись на заднюю площадку последнего вагона, когда он поравнялся с ними. Тогда ожидавший их там начальник поезда дал свисток, а затем высунулся дальше и помахал фонарем машинистам.

В недолгом времени состав снова набрал скорость.

— Ладно, — изрек Люсьен Лябриколь, глядя вслед уезжающему экспрессу. — А теперь?

Надев свой котелок, он с трудом поднял внушительный чемодан. Рядом с ним, чуть в стороне от путей, точно так же наблюдала за уменьшающимся в размерах поездом Изабель де Сен-Жиль. На ней была просторная накидка ржаво-красного цвета, прекрасно сочетавшаяся с украшениями на ее шляпке, а в руках она держала пухлую дорожную сумку.

— Теперь, — сказала она, — мы воспользуемся автомобилем, который любезно предоставил в наше распоряжение полковник Улисенко.

Гном повернулся к платформе. И в самом деле, «Даймлер» так и не стронулся с места, и его неподвижные фары все еще озаряли кусочек ночи. Водитель, однако, по-прежнему был там. Прислонившись к кузову, с болтающимися на шее очками и надвинутой на лоб кепкой, он закуривал сигарету.

— А этот? — вопросил гном.

— О, этот? — игривым тоном ответила баронесса. — Уверена, он отвезет нас куда мы пожелаем.

Она с непринужденнейшим видом добралась до платформы и вступила в свет фар.

— Вы свободны? — бросила она.

— Ну разумеется, госпожа баронесса, — ответил мужчина с насмешливым бельвильским^[2] выговором. Не веря своим ушам, Люсьен быстро присоединился к ним.

— Огюст? Это ты, Огюст?

— Ну да, мой Люлю, — отвечал тот с сияющей улыбкой. — Это я!

— Но я думал, ты ждешь нас в Варшаве!

— Ну, видишь ли…

Огюст Мань^[3], столь же дородный, сколь и мускулистый, превосходил гнома в росте на несколько голов. Он без усилий поднял сумки и загрузил их в багажник.

— Я не сомневаюсь в твоих талантах, но интересно же, как тебе удалось обмануть Улисенко и остальных, — настаивал Люсьен. — Им наверняка пришлось к тебе обращаться, да?

— Da.

— И что ты тогда делал?

— Я подчинялся, когда следовало подчиняться, и отвечал, когда следовало отвечать. Хотя вот это с военными нечасто приходится.

— По-русски?

— А как же!

— И с каких это пор ты болтаешь по-русски? — удивился гном.

Огюст, не ответив, повернулся к Изабель де Сен-Жиль.

— Кстати об этом, госпожа… не могли бы вы что-нибудь со мной поделать? Потому что я теперь даже не знаю, на котором языке думаю…

— Не волнуйся, — успокоила его баронесса. — Действие чар скоро рассеется. Через несколько часов ты не будешь больше знать ни слова по-русски.

Они уселись, причем весь комфорт заднего сидения достался на единоличную долю мадам де Сен-Жиль.

— Скажи, Гюс, а ты мне поводить не дашь? — спросил Люсьен.

— А кто тут у нас в красивой фуражке?

— Ты.

Огюст, весело поглядывая, изобразил на лице притворное сожаление и пожал плечами.

— Одежда в человеке главное, — заключил он, прежде чем сесть за руль. — Что дальше, госпожа? Едем в Варшаву?

— Нет. Слишком опасно. Курс на юг.

— Австрия?

— Австрия. Границу пересечем в Кракове. А оттуда — Вена, Бавария… и Париж.

— Ах!.. — Люсьен с мечтательным взглядом вздохнул. — Париж… Наконец-то!

Огюст с широкой улыбкой тронул машину.

— Отправляемся! В приключение за новыми дорогами!

Вы, читающие эти строки, без сомнения найдете подобное вольготное чесание языками изрядно докучающим. Во всяком случае, так посчитала Изабель де Сен-Жиль, которая, впрочем, снисходительно улыбнулась, откинувшись на спинку банкетки. Что касается Люсьена Лябриколя, то он покачал головой и тихо упрекнул: