— Сядете, Луи? — спросила она, когда двигатель запустился.

— Нет, вы же уезжаете.

Он указал на тяжелую дорожную сумку, лежащую рядом с ней, но она настаивала, стараясь не выдать заинтересованности слишком явно:

— В это время года побережье Нормандии великолепно…

— Я знаю, но мне бы хотелось провести какое-то время дома, не выходя наружу.

— У меня сложилось впечатление, что от этой истории у вас остался горький привкус.

— Вовсе нет.

— Что же тогда?

Внезапно посерьезнев, он признался:

— Я слышал о предложении, которое вы получили.

— О котором?

— Вы прекрасно знаете, Аурелия… Вас вернули бы в милость… в обмен на последнего хрустального единорога…

Она нежно улыбнулась ему и положила руку на дверцу. Руку, которую он взял в свои ладони.

— Я представляю, что это была за жертва, — сказал он. — Ты не обязана…

— Ты говоришь глупости, Луи.

Ее захлестнули эмоции. Она убрала руку.

— До встречи, Луи.

— До встречи… И спасибо.

Она пожала плечами с притворным равнодушием.

— Жизнь — это трагедия, над которой можно посмеяться, Гриффон. И все со мной в порядке, не волнуйтесь.

Огюст понял, что пора трогать, и включил передачу. Гриффон провожал машину взглядом, пока она не скрылась за углом, на пути в Нормандию.

Внезапно оказавшись в одиночестве под палящим солнцем, он сказал себе, что давненько уже не бывал в Довиле^[31].