Я стояла в дверях, наблюдая, как они щурятся на солнце, и думала о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько месяцев назад я боялась этого дома, этого человека, его мира. А теперь я выключала ему кондиционер, собиралась покупать надувной бассейн и варить лимонад для его сына. И это чувство — это ощущение права заботиться, слегка командовать, быть частью их быта — было теплее любого летнего солнца и надёжнее любого судебного решения. Оно было настоящим. И оно было моим.

Демид, уже почти смирившийся с изгнанием на солнце, вдруг оживился, вспомнив о главном.

— Папа, только большой бассейн! — потребовал он, делая широкий жест руками. — Чтобы можно было плавать, а не просто стоять, как в тазике!

— Естественно, — кивнул Маркус, уже доставая телефон. Он плюхнулся в шезлонг на террасе, а Демид тут же устроился рядом, буквально свесившись через его плечо.

Маркус открыл приложение маркетплейса, и через секунду экран запестрел картинками с надувными гигантами всех цветов и форм.

— О, смотри, три метра в диаметре! — Демид ткнул пальцем в одно из изображений. — Папа, это много или мало?

Они оба — отец и сын — замерли с совершенно одинаковым выражением лица: брови сведены, губы поджаты, взгляд сосредоточен и слегка оторван. Они пытались мысленно измерить три метра, представить этот масштаб на своём участке, и эта синхронность концентрации была до невозможности смешной.

Я не удержалась и рассмеялась, опершись о дверной косяк.

— Ну, у меня рост сто шестьдесят сантиметров, — подсказала я. — Можете считать, что это примерно две меня, поставленные друг на друга.

Они оба медленно повернули головы в мою сторону, их взгляды стали оценивающими и немного отстранёнными, будто я внезапно превратилась в человеческую линейку. Демид даже прищурился, явно представляя, как две Маши стоят столбиком.

— Две тебя… — протянул Маркус, и в его глазах промелькнула знакомая, хитрая искорка. — Интересная система измерений. Значит, бассейн в три метра…

— Годится! — решил Демид. — Берём этот!

— И горку отдельно. И этот насос мощный… И чехол… — добавил Маркус

Он погрузился в шоппинг с тем же сосредоточенным видом, с каким обычно изучал отчёты. Демид, довольный, откинулся на спинку шезлонга, уже мысленно рассекая воображаемые волны.

Я смотрела на них — на отца, серьёзно выбирающего надувные игрушки, и на сына, мечтательно закатившего глаза к небу, — и чувствовала, как по телу разливается тёплое, спокойное счастье. Это была наша летняя задача номер один.

— Георгию заказ оформить? — спросила я, пытаясь вернуть их к реальности.

— Уже, — не отрываясь от экрана, ответил Маркус. — Завтра к полудню будет здесь. Вместе с бригадой, которая его и установит. — Он наконец поднял на меня взгляд, и его губы тронула улыбка. — Готовь свой самый строгий купальник, мисс Соколова. Завтра у нас заплыв на дистанцию.

— С нетерпением жду, — улыбнулась я в ответ, уже предвкушая этот безумный, весёлый, совершенно нехарактерный для этого дома день.

И пока они продолжали планировать — теперь уже обсуждая, куда поставить шезлонги и сколько шариков для пинг-понга купить, чтобы запускать их в воду, — я пошла на кухню взять лимонад.

Демид, разморённый жарой и ожиданием, плюхнулся на горячие доски террасы, как выброшенная на берег рыбка.

— Блин, мы до завтра расплавимся… — простонал он, драматически вытирая воображаемый пот со лба.

Я, как по заказу, появилась в дверях с подносом, на котором стояли три высоких стакана с лимонадом, украшенные веточками мяты и дольками лимона.

— Спасибо за спасение, — Маркус взял свой стакан и сделал большой глоток, закрыв глаза от удовольствия. — Но этого может быть недостаточно для предотвращения полного расплавления.

— Тогда, может, по мороженому? — предложила я, ставя поднос на столик.

— Дааа! — крикнул Демид, моментально воскреснув. Он вскочил на ноги, забыв о своей «предсмертной» агонии. — Тройное шоколадное! С крошкой! И сиропом!

— Умеренность, Демид Маркусович, — голос Георгия раздался словно из ниоткуда. Он вышел на террасу, безупречный в своём светлом летнем костюме, несмотря на жару. В руках у него была небольшая холщовая сумка-холодильник. — Я предусмотрел. Ванильное, шоколадное и фруктовый сорбет. А также ореховую крошку, карамельный и шоколадный сиропы на выбор.

Он разложил на столике маленькие изящные вазочки и аккуратные брикеты мороженого, как сервирует фуршет на дипломатическом приёме. Демид смотрел на это пиршество с благоговением.

— Георгий, вы волшебник! — прошептал он.

— Всего лишь предусмотрителен, молодой господин, — ответил тот, но уголки его губ дрогнули.

Мы устроились в тени раскидистого клёна — Маркус и Демид на шезлонгах, я на гамаке, который недавно появился здесь. Лениво уплетая холодное, сладкое мороженое, мы болтали о пустяках. Демид рассказывал, какую горку в бассейне он построит из надувных матов, план рос с каждой ложкой, Маркус ворчал, что от такого количества сахара мы все точно растаем, а я просто смотрела на них и чувствовала, как жара отступает, сменяясь тёплым, сладким покоем.

Это был один из тех совершенных летних моментов, которые, кажется, можно законсервировать и хранить вечно: щебет птиц, звон ложек о хрустальные креманки, довольное лицо Демида, вымазанное шоколадом, и спокойный, одобрительный взгляд Маркуса, который он бросал на меня поверх стакана с лимонадом. Мы ждали завтрашнего бассейна, большого, на три метра. Но пока что и этого — тени, мороженого и нашей странной, счастливой троицы под присмотром невозмутимого мажордома-волшебника — было более чем достаточно, чтобы пережить любую жару.

Демид, вылизав до блеска свою креманку от последних следов шоколадного сиропа, внезапно вспомнил о чём-то очень важном. Он выпрямился на шезлонге, его лицо приняло торжественно-важное выражение.

— Папа! Между прочим, клубника-то наша цветёт! — объявил он, выпалив это с такой гордостью, будто только что открыл новую планету.

Мы с Маркусом переглянулись. За месяц наша скромная грядка превратилась в предмет неустанной заботы и гордости Демида. Он поливал её с религиозным рвением, выпалывал каждую сорную травинку и ежедневно докладывал о малейших изменениях.

— Потому что у клубники лучший в мире садовник, — сказала я, подмигивая Демиду.

Он покраснел от удовольствия и комплимента, но тут же сделал скромный вид.

— Ну, я просто делал, что Георгий говорил… Но да, цветочки уже беленькие, маленькие! Скоро будут ягоды!

Маркус отложил свою пустую креманку и повернулся к сыну, его лицо стало серьёзным, но в глазах светилось одобрение.

— Это отличные новости, сын. Значит, ты справляешься со своими обязанностями. Помнишь наш разговор?

— Про собаку? — глаза Демида загорелись, как прожектора. — Конечно помню! Если клубника вырастет и будет урожай, мы будем серьёзно обсуждать питомца!

— Именно, — кивнул Маркус. — Так что продолжай в том же духе. Первые ягоды — первый отчёт об успешно выполненном долгосрочном проекте.

Демид так и сиял от ответственности и предвкушения. Он уже видел себя не только повелителем клубничных джунглей, но и гордым хозяином овчарки или, на худой конец, очень пушистого кота.

— Пойду проверю, не нужно ли полить! — заявил он, спрыгивая с шезлонга. — Маша, пойдёшь? Ты же тоже садовник! Со-садовник!

— Конечно, пойду, — улыбнулась я, поднимаясь с гамака. — Надо же посмотреть на эти легендарные цветочки.

Мы пошли к нашему солнечному склону, оставив Маркуса наслаждаться остатками прохлады в тени. Действительно, среди изумрудной листвы уже виднелись первые, нежные белые цветочки с жёлтыми серединками. Они казались такими хрупкими и в то же время полными жизни.

— Красиво, правда? — Демид говорил шёпотом, как будто боялся спугнуть это чудо.

— Очень, — согласилась я, и сердце сжалось от нежности. Это была не просто клубника. Это был его первый по-настоящему взрослый, доведённый до первого результата труд. И наш с ним общий маленький секрет, выросший из земли.