Наконец, бокал наполнен на три четверти.

Смотрю на густое, темное содержимое с нескрываемым отвращением. Оно лениво колышется, впитывая свет ламп, но не отражая его.

Энергия чужой души… От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота. Как Морт мог это пить? Как

можно

добровольно вливать в себя подобное? Но другого выхода у меня сейчас просто нет.

Это ради него. Ради нас. Ради того хрупкого шанса выбраться из этого ада. Мне придется переступить через себя и сделать это.

Зажмуриваюсь, подношу бокал к губам. Резкий, приторно-сладкий запах ударяет в нос — что-то похожее на горелую лакрицу. Я разжимаю губы, готовлюсь сделать первый глоток, заставить себя проглотить эту мерзость…

И вдруг...

Чьи-то цепкие пальцы с силой хватают меня за локоть, дергая назад так резко, что я едва не роняю бокал. Распахиваю глаза, выдыхая. Передо мной стоит тот самый манерный демон-ведущий, с лицом, искаженным от нетерпения и праведного негодования.

— А ну-ка, Беладонна! Все уже готовы выходить на сцену! Тебя ждут! Смерть, доставившая главного предателя Изнанки, должна присутствовать при кульминации! Немедленно! Живо!

— Постойте, я только собиралась выпить! — пытаюсь возразить я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипит от досады и подступающей паники. Упустить такой шанс! Нет, этого просто не может быть! — Вся эта доставка заключенного была такой энергозатратной, знаете ли.

— На сцене энергия тебе не понадобится! Там нужно лишь твое присутствие! — почти кричит ведущий, вырывая бокал у меня из рук. С брезгливой гримасой он отбрасывает его в сторону. Стекло со звоном разбивается о каменный пол, черная жидкость расползается уродливым пятном среди блесток и пыли.

Демон крепко держит меня за руку и тянет за собой, прочь от спасительного уголка гримерки. Я вижу, как двое дюжих демонов-охранников уже катят тяжелую клетку с Мортом по направлению к ярко освещенному проему, ведущему на сцену. Наши взгляды пересекаются — в темных глазах парня ни страха, ни паники, лишь холодное, внимательное ожидание.

Ведущий буквально выталкивает меня следом за клеткой, и мне ничего не остается, как подчиниться. Я иду рядом с лязгающей по доскам конструкцией и мрачными демонами.

Клетку с шумом устанавливают в самом центре сцены, напротив зловещего алтаря-эшафота. Я останавливаюсь рядом, как и было велено — конвоир у своего пленника.

Поднимаю глаза и смотрю на замершую, разодетую толпу перед сценой. Сотни лиц — демонических, призрачных, искаженных — обращены к нам. Сотни глаз горят нетерпеливым предвкушением зрелища. Жаждой чужой боли и унижения. Как же это все мерзко. Отвратительно до глубины души.

Ведущий снова выходит вперед, рассыпаясь в цветистых фразах. Я не слышу его слов, гул в ушах заглушает пафосную речь. Мозг лихорадочно ищет решение, но не находит.

— …и пусть начнется великая Пляска Смерти! — долетают до меня лишь последние, особо торжественные слова, выкрикнутые в оглушительную тишину.

И тут же взрывается музыка. Не та тягучая мелодия бала, а нечто совершенно иное — мощное, мрачное, завораживающее, полное драматизма и предчувствия неотвратимого. На сцену вихрем вылетают танцоры и акробаты, теперь переодетые в невероятную феерию черного шелка, истлевшего кружева, развевающихся перьев и мерцающих страз. Начинается тот самый Данс Макабр.

Это не просто танец — это сюрреалистичная фантасмагория, оживший кошмар, срежиссированная бесовщина. Фигуры в масках смерти кружатся, извиваются, прыгают, изображая агонию, соблазн, отчаяние и триумф конца. Они скользят мимо клетки, касаются прутьев костлявыми пальцами перчаток, заглядывают внутрь с безмолвным хохотом.

Все пространство сцены превращается в бурлящий котел темной энергии и движущихся теней. А мы с Мортом — неподвижный центр этого хаоса. Приговоренный и его страж. Главные экспонаты чудовищного представления.

Я смотрю на Морта сквозь прутья. Его взгляд вопросительный, напряженный. Он ждет сигнала. Хоть какого-то знака. Я едва заметно, почти неуловимо качаю головой.

Нет. Ничего. Я так и не смогла ничего придумать.

Музыка стихает. Безумный ритм Пляски Смерти сменяется чем-то иным — мелодия становится глубже, торжественнее, обретая поистине похоронное величие. Эпичная, давящая, она словно возвещает финал не просто представления, а целой вечности. Я с ужасом думаю о том, что будет, когда она закончится совсем.

И вот он, этот момент.

На сцену, в круг света, выходит Мальфас. Обсидиановый клинок в его руке хищно поблескивает, отражая багровые отсветы неоновых ламп зала. Толпа взрывается ревом — смесью восторга и кровожадного предвкушения. Два демона-охранника подходят к клетке. Слышен скрежет отпираемого замка. Дверца открывается.

Я понимаю, что должна делать. Это моя роль до самого конца. Моя обязанность как Белладонны. Забыв про слабость, я берусь за тяжелую цепь, прикованную к ошейнику на шее Морта. Тяну, выводя наружу.

Когда он равняется со мной, высокий, прямой, несгибаемый даже в этих цепях и кандалах, я шепчу ему на ухо единственное слово, которое могу сейчас произнести:

— Прости…

Морт чуть поворачивает голову, его губы оказываются совсем близко к моему лицу. Легкая, кривая усмешка трогает их.

— Я переживу, душа моя, — отвечает он тихо, с той самой, ленивой, насмешливой интонация, которую я так люблю.

Печальная улыбка касается моих губ в ответ.

Шутку я оценила. Его последнюю шутку.

Морт идет к алтарю-эшафоту. Толпа ревет, скандируя что-то неразборчивое. Достигнув помоста, он не спешит подниматься. Вместо этого поворачивается к залу и отвешивает глубокий, театральный поклон.

Изящный, исполненный иронии жест, который взрывает публику окончательно. Они неистовствуют.

Мальфас, стоящий у алтаря, мрачнеет. Его явно раздражает эта театральщина, то, как Морт даже перед лицом неминуемой гибели умудряется перетягивать все внимание и славу момента на себя. Демон дергает его за цепь, грубо указывая на алтарь.

Морт лишь слегка улыбается ему — той самой, обещающей неприятности улыбкой — и спокойно ложится на холодную каменную плиту алтаря. Его руки, скованные кандалами, бессильно лежат вдоль тела. Он смотрит в высокий, темный потолок зала, словно изучая невидимые узоры.

Палач занимает позицию над ним и торжественно заносит обсидиановый клинок обеими руками. Мышцы на его руках напрягаются. Толпа замирает в ожидании.

Я начинаю паниковать по-настоящему. Морт сейчас умрет, а я ничего не могу сделать.

Но лезвие не опускается.

На сцену медленно, величественно поднимается Лилит. Темная Королева Изнанки, облаченная в черное платье, сотканное, кажется, из самой ночи. Толпа почтительно замолкает. Ее присутствие ощущается почти физически — властное, древнее, всепоглощающее.

Она останавливается рядом с Мальфасом, бросает на Морта короткий, торжествующий взгляд и разворачивает небольшой свиток из пергамента цвета старой кости. Ее голос, негромкий, но проникающий в самый дальний угол зала, разносится в тишине.

Лилит зачитывает приговор, и ее слова звучат сухо, по-канцелярски, но от этого не менее страшно:

— Именем Департамента Вечности и законов, управляющих Изнанкой, Морт, известный как Смерть второго ранга, признан виновным в злостном превышении данных ему полномочий. В том, что он заключил недопустимый договор с мертвой душой Айвори Вэнс, обещая ей противоестественное возвращение в мир живых и дарование второй жизни, что является грубейшим нарушением установленного порядка. Оказал сопротивление уполномоченным сотрудникам Департамента, и, находясь в окружении, привел запретный договор в исполнение, самовольно вернув упомянутую душу в мир живых. Данные деяния подрывают основы стабильности и незыблемости границ между мирами. Посему, в назидание всем прочим Жнецам и сущностям Изнанки, во имя сохранения порядка, установленного Департаментом Вечности, Морт, Смерть второго ранга, приговаривается к высшей мере наказания — немедленному и полному развоплощению. Без права на перерождение. Без вечности. Без загробной жизни. Без пути дальше. В один конец — в Ничто.