Мне хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе… Однако Морт, на мгновение одарив меня выражением лица, что красноречивее всех слов, уже разворачивается и, не спеша, уходит вслед за Лилит. Я слышу их удаляющиеся шаги по коридору, а затем, звук захлопнувшейся входной двери в холле.

И наступает оглушительная тишина.

Вопросы, роящиеся в голове, не дают покоя. Забыв об осторожности, я выбегаю из гостиной в холл, надеясь перехватить Морта. Он как раз поднимается по широкой, устланной темно-бордовым ковром лестнице, ведущей на второй этаж.

— Морт! — мой голос звучит громче, чем я планировала. Почти… требовательно.

Парень останавливается на верхней ступеньке, но не оборачивается.

— Это и правда была Лилит?

— А ты, я смотрю, весьма наблюдательна, — произносит он, наконец, поворачиваясь ко мне. — И любопытна. Для слуги – даже слишком любопытна.

— Могу я узнать, — я стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит, — о чем вы говорили? Раз уж ты знаешь, что я все слышала. От начала и до конца.

Жнец медленно спускается на несколько ступенек, чуть сокращая расстояние между нами.

— О, неужели? — Морт приподнимает бровь, в его глазах пляшут насмешливые искорки. — И что же ты услышала, моя любознательная слуга? Может, расскажешь мне? А то я, знаешь ли, иногда бываю так увлечен беседой, что упускаю важные детали.

Его тон провоцирует.

— Не притворяйся, — я делаю шаг вперед, навстречу ему, вскидывая подбородок. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Чем ты именно занимаешься, помимо сбора душ, Морт? Эти странные клиенты... Кто они такие?

Морт останавливается. Смотрит мне прямо в глаза.

— Не слишком ли много вопросов для одной маленькой смертной? — его голос звучит мягко, почти ласково, но в нем чувствуется угроза.

— Те трупы, — я сглатываю, вспоминая тот кошмар на заброшенном заводе, — которые ты заставил меня сжечь… Они ведь были странными? Из числа этих особых клиентов? А моя смерть? Почему ты сказал что она тоже была странной? Что-то не припомню, чтобы торопился меня сжигать. Ты предложил мне договор.

— Это ты предложила договор, — поправляет меня Морт, усмехаясь. — Я лишь великодушно согласился.

— Но почему?! — кажется, я уже на грани отчаяния. — Неужели я не заслуживаю узнать правду о своей собственной смерти?! О том, как и почему я оказалась здесь?!

Морт молчит. Смотрит на меня странно, в то время, как в его глазах мелькает что-то неуловимое.

— Ну, ты пока еще не доказала, что тебе можно доверять, моя дорогая, — наконец говорит он и его усмешка становится шире. – А тайны, знаешь ли, дорого стоят. Их нужно заслужить.

С этими словами Морт разворачивается и делает легкое движение рукой, показывая, что разговор окончен. Да неужели?

О нет,

мой дорогой

. Разговор только начинается.

С того момента в холле для меня начинают тянуться рутинные долгие дни, похожие на странный, извращенный спектакль.

Морт хочет, чтобы я заслужила его доверие? Что ж, пусть будет так. Я завоюю его доверие. Или, по крайней мере, сделаю вид. Что мне мешает сыграть свою роль так же искусно, как играет он? Я ведь тоже могу быть актрисой. Черт возьми, да я могу быть

прекрасной

актрисой!

Я стану хорошей слугой, если уж это настолько необходимо. И когда Жнец заметит мои старания и увидит, как я изменилась, то сам станет более разговорчивым. Начнет делиться со мной своими тайнами. А в один прекрасный момент, когда он расслабится и потеряет бдительность, я найду лазейку. И нанесу решающий удар.

Да. Именно так и будет. Я уверена. У меня все получится. Другого варианта просто нет.

Послушно, без единого возражения, я подношу Морту его любимый бокал с этой омерзительной черной жижей каждый раз, когда он просит. Или даже когда не просит, а просто смотрит на меня определенным образом. Учусь читать его взгляды, его жесты, его мимику.

Не произношу ни единого грубого слова, ни единого возражения. Наоборот, стараюсь быть максимально расторопной, предупредительной и услужливой. Мою бокалы до скрипа, слежу за чистотой в доме.

Улыбаюсь тогда, когда это нужно. Говорю то, что он хочет услышать. Поддакиваю. Соглашаюсь.

Становлюсь настоящей тенью Морта, бессловесным и, как ему должно казаться, абсолютно послушным орудием. Я всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовая исполнить любое его желание. И, разумеется… я наблюдаю. Пристально и цепко, стараясь уловить каждую деталь, каждую мелочь, которая могла бы пролить свет на мой главный вопрос о свободе.

Иногда, в редкие часы, свободные от жутких рабочих обязанностей, Морт запирается в библиотеке. В эти моменты он кажется другим. Почти… нормальным. Он сидит в глубоком кресле у окна, погрузившись в чтение какой-нибудь старинной книги в тяжелом кожаном переплете. В такие минуты, в его обычно напряженном лице появляется что-то умиротворенное.

Но это спокойствие обманчиво. И длится оно недолго.

Стоит Морту не найти нужную книгу или, что еще хуже, не определиться с выбором, как в библиотеке воцаряется настоящий хаос. Будто сам дьявол вселяется в него.

Он мечется между стеллажами, выхватывая книги одну за другой, пролистывая несколько страниц и с глухим стуком швыряя их на пол. Старинные фолианты, потрепанные тома, рукописи – все летит в разные стороны.

Конечно же, потом, когда буря утихает, именно мне приходится наводить порядок в этом разгромленном книжном царстве. Часами скрупулезно собирать разлетевшиеся страницы, аккуратно расставлять экземпляры по своим местам, и протирать пыль с одинаковых, явно измененных так когда-то специально, черных корешков.

В другие дни из-за дверей музыкальной комнаты доносятся звуки рояля. Морт играет. И играет великолепно. Как уже сказала, я не особо разбираюсь в инструментальной музыке, но даже мне понятно, что он – настоящий виртуоз.

Как ни странно, мне нравится слушать его игру.

Звуки рояля разносятся по всему особняку. Их прекрасно слышно и в коридоре, и даже в моей спальне. Музыка проникает под кожу, заполняет собой все пространство, заставляет вибрировать каждую клеточку тела. Мелодии, которые он играет, всегда очень красивые, чарующие, завораживающие. Но почему-то невероятно грустные. Мрачные. Безысходные.

Они идеально подходят Смерти, и словно бы сотканы из тьмы, боли и отчаяния.

Иногда, заслушавшись, я невольно задумываюсь: а может ли он играть по-другому? Может ли извлекать из этого огромного черного инструмента иные звуки? Звуки жизни? Мне бы очень хотелось их услышать. Хоть раз. Вспомнить живую музыку, в которой была бы надежда.

Но я молчу и не смею просить его об этом.

Хотя бы потому, что довольно скоро обнаруживаю способ исполнить свое маленькое желание иным способом.

Я натыкаюсь на него случайно, в гостиной, во время уборки. На способ, а точнее на целую коллекцию виниловых пластинок и ретро-проигрыватель для них. Все они лежат в неприметном с виду шкафу, за тяжелыми черными дверцами. Их сотни. Может, и тысяча. Некоторые в плотных тканевых обложках — такие, кажется, продавались еще до того, как телевидение стало цветным, но большинство — в картонных и бумажных конвертах. Какие-то из них кажутся потрепанными, пожелтевшими и выцветшими, другие же выглядят вполне яркими и современными.

Что же это? Контрабанда из земного мира? Маленькие осколки цвета, намеренно спрятанные за сплошной чернотой, будто в глухом гробу, таким образом, чтобы никто и никогда не догадался, что даже Смерть не осмелится их обезличить.

Прокрадываюсь к шкафу однажды ночью, с намерением изучить коллекцию подробнее.

Вижу Бесси Смит, Луи Армстронга, Коула Портера — американскую классику начала двадцатого века, известную даже мне. Но кроме нее — десятки других имен, примерно той же эпохи. Джаз, блюз, записи опер и симфонических концертов… Как же их, оказывается, было много!