— Все… что скажете… госпожа…

И с этими словами его голова безвольно падает набок Он окончательно теряет сознание. Я медленно выпрямляюсь, отступая на шаг. Смотрю на неподвижное тело у моих ног. Тяжело выдыхаю. Пьянящее чувство власти уходит, оставляя после себя пустоту, растерянность и тяжесть принятого решения.

Я пощадила Смерть, отказалась от единственного шанса на свободу…

Что же я, черт возьми, натворила? Теперь он — моя ответственность. Моя проблема.

Моя… слабость?

Воспоминания о последних часах всплывают мутными, рваными картинами. Не хочу снова переживать этот кошмар. Как я, спотыкаясь и проклиная все на свете, тащила бесчувственное тело Морта из руин собора до Эмпайр-стейт билдинга и мотоцикла.

Я закидывала его руку себе на плечо, обхватывала за талию и делала несколько шагов, пока колени не подкашивались. Падала. Поднималась. Снова тащила. Иногда он приходил в себя — на мгновение открывал мутные глаза, тихо морщился от боли при каждом неловком движении, и это было хуже всего. Бледные, бесплотные тени обычных людей и редкие жители Изнанки скользили мимо, не замечая ни меня, ни мою ношу, ни черную жижу, капающую с его груди на асфальт.

Как я вообще умудрилась взгромоздить Морта на мотоцикл? Кажется, просто рычала от напряжения, пока не завалила его обмякшее тело на сиденье позади себя. К счастью, завести байк оказалось проще, чем я думала.

Ветер, холодный и режущий, бил в лицо, заставляя до боли жмуриться. Я чувствовала, как тело Жнеца тяжело привалилось к моей спине, и молилась богу, чтобы он не упал. Мы не ехали по дорогам — буквально летели сквозь тягучий серый туман, пронизанный неоновыми всполохами, и мотоцикл сам находил путь, ведомый моим мысленным образом черного особняка, словно верный пес, мчащийся домой.

Вот, мы здесь, в особняке, в спальне Морта.

И руки трясутся до сих пор. Не только от дикой усталости, но и от осознания того, что я сделала там, в соборе. От того, кем я стала в тот момент. И от того, кем он стал для меня теперь.

На правом запястье ощущается знакомая прохлада — обсидиановые четки Морта, которые я машинально намотала на руку еще в соборе, и так с ними и ходила все это время. Маленькая подвеска-коса холодит кожу. Моя единственная страховка на тот случай, если он, придя в себя, вдруг решит забыть о нашем… новом договоре.

Я перевожу дыхание и смотрю на него. Бледное, почти призрачное лицо на фоне черного шелка подушки. Густые пепельные волосы растрепались, несколько прядей упало на лоб. Даже во сне он умудряется выглядеть порочно и прекрасно. Но тонкая складка боли между бровями и подрагивание ресниц выдают его состояние. Дорогой черный пиджак — в грязи, пыли, и на груди расплывается огромное пятно запекшейся черной жижи. Одежду нужно снять.

Предельно осторожно, стараясь двигаться плавно, я приподнимаю его за плечи. Стягиваю пиджак, бросаю на пол. Черная рубашка под ним пропитана этой вязкой субстанцией насквозь и присохла к коже в районе раны. Я начинаю расстегивать мелкие пуговицы. Ткань отходит неохотно, обнажая бледную кожу и страшный рваный след через всю грудь. Морт тихо стонет в забытие, не открывая глаз, и его тело напрягается от боли.

— Так, прекращай, — бормочу я, сама не зная, к кому обращаюсь — к нему или к себе. — Все равно придется это сделать.

Рана выглядит ужасно. Края темные, словно опаленные изнутри, и из глубины продолжает медленно сочиться черная жижа, похожая на деготь. Это энергия смерти. Его сила, утекающая капля за каплей. И течение нужно остановить. Обработать. Очистить. Но как? Чем лечат Смерть?

Наверное, стоит что-то поискать. В этом огромном доме должно же быть нечто подходящее. Может, на первом этаже — в кладовке или где-то еще…

Я медленно поднимаюсь с кровати, намереваясь отправиться на поиски. И тут рука Морта ловит мою. Пальцы холодные, как лед, и невероятно слабые, но хватка на моем запястье отчаянно-цепкая. Он не открывает глаз, но по его лицу снова пробегает тень страдания, и губы беззвучно шевелятся.

Парень держит меня так, словно боится, что я уйду и оставлю его одного в огромной темной комнате. В этом жесте столько неприкрытой уязвимости, столько детского страха одиночества, что щемит в груди. Морт выглядит одновременно трогательно-жалким и нестерпимо очаровательным в этой своей сломленности.

Это сводит с ума. Опасно.

— Я быстро, — шепчу я, наклоняясь к его уху, и мой голос неожиданно мягок. — Тебе нужна помощь. Я найду что-нибудь. И сейчас вернусь, слышишь?

Осторожно, палец за пальцем, я высвобождаю свое запястье из холодной хватки. Его рука бессильно падает обратно на черную шелковую простынь. Я смотрю на него еще секунду и решительно направляюсь к двери.

Но дверь перед моим носом захлопывается сама собой, с оглушительным треском от которого я вздрагиваю. Что за черт? Оглядываюсь — в комнате никого, кроме меня и неподвижно лежащего на кровати Морта.

И тут мой взгляд падает на небольшой стеклянный столик с шахматной доской, стоящий у камина. Секунду назад он был пуст. Теперь на нем, разбросав фигуры, стоит современного вида аптечка из белого пластика с ярким красным крестом.

Неужели, особняк решил вмешаться? Похоже, у этого места свои отношения с кем, кто носит косу. Или оно просто не хочет, чтобы я оставляла его хозяина одного. Что ж, ладно. Так даже проще.

Я подхожу к столику и открываю аптечку. Внутри стандартный набор — бинты и антисептики, даже с ценниками, как будто я случайно переместила их из самой обычной аптеки мира живых.

Беру флакон и несколько бинтов, возвращаюсь к кровати. Снова сажусь на край, стараясь не делать резких движений.

— Ну-с, приступим... Ваше Темнейшество, — шепчу я скорее для себя, чем для него.

Смачиваю кусок ткани ледяной жидкостью из флакона и осторожно прикасаюсь к краю раны. Морт резко выдыхает сквозь стиснутые зубы и дергается всем телом, пытаясь отстраниться.

— Тихо, тихо, — машинально говорю я, придерживая его за плечо. — Нужно очистить рану, иначе будет хуже. Потерпи немного.

Парень прерывисто дышит, мечется по подушке, лоб покрывается испариной. Видеть его таким — странно и… неправильно. Я продолжаю осторожно промывать рану, убирая запекшуюся черную жижу и грязь. Он снова стонет, и я, сама не понимая зачем, свободной рукой провожу по его волосам. Пепельные пряди мягкие, прохладные. Морт на мгновение затихает, словно этот простой жест приносит ему облегчение. Я продолжаю что-то успокаивающе шептать, сама не разбирая слов, пока не заканчиваю с обработкой.

Рана выглядит чуть менее страшно, но все равно зияет пугающей чернотой. Беру бинты и начинаю перевязывать ему грудь. Они ложатся гладко, плотно прилегая к коже. Морт больше не сопротивляется.

Наконец, я завязываю узел. Готово.

Отстраняюсь, смотрю на свою работу. Выглядит… сносно. Но я понимаю, что этого мало. Он потерял слишком много энергии, и я знаю, как ее можно восполнить.

Словно в ответ на мои мысли, на прикроватной тумбочке материализуется знакомый хрустальный графин. И, как и в первый вечер сейчас графин почти пуст — на дне плещется всего пара глотков густой темной жидкости. Этого не хватит. Ему нужно больше. Гораздо больше.

Взгляд невольно падает на мое левое запястье. На черный браслет, метку нашей первоначальной сделки. Я провожу по нему пальцами, ощущая гладкую, прохладную поверхность невидимого барьера, под которым переливается живая тьма. Браслет стал заметно тоньше за то время, что я провела здесь.

Глубоко вздохнув, решительно подхожу к тумбочке и заношу свое запястье с браслетом над горлышком графина. Закрываю глаза, сосредотачиваюсь. Представляю, как энергия, заключенная в браслете, течет наружу. Это странное ощущение — легкая тошнота, головокружение, словно из меня вытягивают что-то важное. Но одновременно охватывает непривычное чувство… правильности.

Сейчас я делаю это не по принуждению, а сама, по своему желанию и воле. Для него и нашей новой сделки. Чтобы он восстановился.