— Он уже ушел, — Морт мягко, но настойчиво поворачивает мое лицо обратно к себе, а его пальцы чуть сжимаются на щеках, требуя внимания. В глубине черных глаз на мгновение мелькает тень досады.

— Я сорвал капюшон, успел увидеть его лицо, готовится задержать, но потом… потом я услышал тебя.

Его слова повисают в воздухе. Он был так близко к разгадке… однако повернулся спиной к врагу. Из-за меня.

— Зачем? — шепчу я и мой голос едва слышен. — Почему ты это сделал, Морт? Почему спас меня, а не погнался за ним?

Парень молчит мгновение, его взгляд гипнотизирует, притягивает, не отпускает. Расстояние между нами кажется совсем ничтожным.

— Потому что я не мог поступить иначе, Айви, — его голос тоже снижается до шепота, и это простое признание звучит громче любого крика.

Он не выпускает мое лицо из рук, держит так, словно я самое хрупкое и ценное сокровище в его не-жизни.

— Да, но… — пытаюсь мыслить рационально, хотя под пронзительным взглядом это почти невозможно. — Твоя работа? Моя свобода? Что теперь будет?

— Просто подождем, пока Мальфас не отыщет твоего бывшего, — уверенно говорит Морт, и его тон не оставляет места для сомнений. Он слегка отстраняется, но руки перемещаются на плечи, не разрывая контакта. — До Данс Макабра еще почти полторы недели. Знание — это уже половина победы, не так ли?

А я... смотрю на изгиб его губ, на линию подбородка, и думаю лишь о том, что если бы Морт поцеловал меня прямо сейчас, в этом разрушенном, пропахшем серой соборе, то точно не получил бы отказа.

После битвы в руинах мы толком не обсуждаем произошедшее. Я не особо намекаю о своих новых, непривычных чувствах, да и Морт не торопится целовать меня вновь. Вместо этого мы сосредотачиваемся на обычной работе.

Наверное, поэтому следующие пара дней проходят в относительном спокойствии. Мы выезжаем в Нью-Йорк и Джерси, чтобы помогать совершать переход душам, проводим молчаливые вечера у камина… Но напряжение так и сквозит в общей атмосфере черного особняка и Изнанки в целом.

Через короткие телефонные разговоры Морта узнаю следующее: Танатос не то, что бы сильно доволен тем, как мы устроили ловушку. Точнее, недоволен совсем. После провала огромная ответственность ложится на плечи Мальфаса, разыскивающего Шейна, и только от него теперь зависит, застрянет расследование, или продвинется вперед.

Что ж, хороший шанс мы и правда упустили. Однако бог смерти припоминает и то, что некоторое время до этого все тела без душ тоже были перепоручены Мальфасу, и ситуация для Морта начинает выглядеть совсем скверно. Он предстает в глазах начальника уже не лучшим сотрудником, заслуживающим повышения, а Жнецом, уклоняющимся от обязанностей и совершающим ошибки, что выглядит куда хуже.

От мрачных мыслей я отвлекаю Морта как могу. Надеюсь, что с протекцией Лилит, и после обнаружения главного преступника, его репутация будет восстановлена, и все станет как прежде.

В конце-концов, парень, кажется, смиряется. И как-то раз, после работы, предлагает мне прокатиться. Я не возражаю — развеяться нам обоим будет полезно.

Мы мчимся на юг, мимо Бэттери-парка, где деревья похожи на костлявые руки, тянущиеся к свинцовому небу. Впереди вырастает громадный, почти нереальный силуэт моста Верраццано-Нарроус. Мотоцикл взлетает на него, и под нами разверзается черная, маслянистая гладь залива Аппер-Бэй.

Ветер здесь становится сильнее, он свистит в ушах, развевают короткую юбку шелкового платья, и вообще всячески пытается вырвать меня из объятий Морта, но я лишь крепче обхватываю его. Мы пересекаем невидимую границу, оставляя позади призрачный Бруклин.

Съехав с моста на Статен-Айленд, байк замедляет ход. Улицы здесь тише, дома ниже, неоновые пятна реже. Морт сворачивает на неприметную улочку, которая бежит вдоль самой воды. Останавливается у небольшого участка, похожего на крошечную набережную, где старые деревянные лавочки смотрят на темную воду.

Позади нас, через дорогу, виднеются три небольших, но изящных викторианских дома с остроконечными крышами и резными карнизами. Их цвета в Изнанке приглушены, но они все равно выглядят на удивление уютно. Вокруг — заросли кустов и несколько деревьев, их листва серо-зеленая, но живая. И самое странное — здесь нет никого. Ни одной бледной тени, ни одного любопытного демона или потерянного призрака. Полное, почти неестественное уединение.

— Что это за место? — шепчу я, глядя на завораживающую панораму потустороннего Нью-Йорка по другую сторону залива. — Зачем ты меня сюда привез?

— Ну, — усмехается Морт, — ты же, кажется, неравнодушна ко всяким живописным видам. А в Изнанке ты видела не так уж много стоящего, кроме вечной серости и моих неотразимых владений.

Мы идем к самой кромке воды, где асфальт сменяется темным, влажным песком. И тут, прямо на песке у наших ног, из ниоткуда возникает большой черный плед.

Морт слегка тянет меня за руку и мы опускаемся на плед. Он садится позади, притягивая меня к себе так, что я оказываюсь спиной к его груди, и обнимает за талию. Я откидываю голову ему на плечо, и на этот раз парень не напрягается, наоборот, чуть наклоняет голову, его щека почти касается моих волос.

Вид здесь и правда потрясающий, даже в искаженной реальности Изнанки. Справа мерцает частокол небоскребов Манхэттена. Слева, дальше в заливе, призрачным зеленым светом светится знакомый силуэт статуи Свободы. А прямо перед нами, через темную воду, лежит другой берег — Бруклин, утопающий в серой дымке, лишь кое-где пронзенный неоновыми иглами.

— Это место… оно было моим

любимым

. Когда я был жив, — говорит Морт тихо, глядя на светящиеся очертания Бруклина. — Тогда оно, конечно, выглядело совсем иначе…

— Подожди, — я резко поворачиваю голову, на мгновение заглядывая в его лицо. — Я не понимаю… Когда конкретно ты?..

Слова застревают в горле. Как можно тактично спросить у Смерти, когда он умер? Вопрос кажется абсурдным, нелепым. Но Морт понимает все без слов. Он вздыхает, с явной готовностью.

— В тысяча девятьсот двадцать третьем году, — медленно произносит он ровно, почти бесстрастно, но я чувствую скрытую под этим спокойствием старую боль. — Район, где я жил, можно увидеть как раз впереди.

— Ты жил в Бруклине? — удивляюсь я.

— Да, — подтверждает он. И снова эта тень уязвимости в голосе, как тогда, за ужином. Словно он снимает очередной слой своей непроницаемой брони. — И, как и ты, Айви, я рос в небогатой рабочей семье. Ничего особенного.

Эти слова эхом отзываются в моей голове, стирая на миг пропасть между Жнецом и смертной девушкой из Эшбрука. Он был… как я? Эта мысль одновременно и сближает, и пугает своей неожиданностью.

Морт продолжает говорить, почти монотонно, словно читает историю из книги, но я чувствую под этим спокойствием глубину океана пережитой боли. Рассказывает, что был американцем уже в третьем поколении. Его прадеды бежали из Ирландии, спасаясь от Великого картофельного голода, на тех самых «кораблях-гробах», где условия были кошмарными, а смерть — обычной попутчицей. Но его предки выжили, добрались до этой земли обетованной и осели здесь, в Бруклине, в районе, который звался Винегар-Хилл.

— Семья была большой, — говорит Морт, и в голосе проскальзывает тень чего-то теплого, давно ушедшего. — И очень… шумной. У меня было три младших брата и четыре сестры. Я был старшим. Ответственность, понимаешь ли, свалилась на меня довольно рано. Хотя все мы были очень дружны.

Я киваю, одновременно вспоминаю и свою семью. Маму, работающую на двух работах, маленькую Томми и… свою ответственность перед ними. Да, понимаю все, и очень хорошо.

— Мать работала на консервной фабрике в Ред-Хуке, — продолжает парень, — вечно пахла томатной пастой или маринованными огурцами, и очень любила готовить, вечно торчала у плиты. Отец таскал мешки и ящики в порту, там же, в Бруклине. Возвращался поздно, уставший, но всегда находил силы подбросить младшую сестренку к потолку под ее восторженный визг. Я тоже работал в порту, но здесь, на Статен-Айленде. Поэтому и приходил сюда, на этот берег.