Он чуть замолкает, обводя взглядом темную воду и призрачные огни Манхэттена.

— Тут было тихо. Ну, относительно. Воздух, конечно, и тогда не туманом пах. Скорее угольной гарью от пароходов и дымом с заводов. Слышался шум порта, но в этом месте людей почти не было. Можно было сидеть и смотреть на залив, на проходящие корабли, и просто… дышать. А по вечерам я играл на фортепиано в одном спикизи в Бруклине. Дешевом, вечно прокуренном, но там платили пару долларов, а для нас это были деньги.

Я слушаю, затаив дыхание. Картина его жизни встает перед глазами. Шумная, бедная, но полная простых человеческих радостей и забот ирландская семья в Нью-Йорке начала века. И молодой парень, старший сын, работающий в порту и играющий на фортепиано по вечерам, приходящий сюда, на этот пустынный берег, чтобы побыть одному. Это кажется таким… нормальным. Таким человеческим. И невероятным для того, кто сидит сейчас позади меня, обнимая за талию — для самой Смерти.

— А потом пришла «испанка», — голос Морта снова становится ровным, ледяным. — Сначала это были просто слухи, газетные заголовки. Но потом она заявилась на нашу улицу. Распространялась как пожар по старым многоквартирным домам, где все жили друг у друга на головах. Знаешь, что самое паршивое? То, что делало нашу общину сильной — большие семьи, церковь по воскресеньям, социальные клубы — все это стало идеальной средой для заразы. Мы сами передавали ее друг другу, просто живя своей обычной жизнью.

Паника... Он описывает ее так, словно видит снова — закрытые школы, театры, пустые танцевальные залы. Приказы носить маски, которые многие игнорировали. Страх выйти на улицу, страх перед рукопожатием. Забытые дансхоллы, отмененные шумные семейные праздники. Мир, замерший в ожидании.

Звучит слишком знакомо, учитывая, что в моем времени этот кошмар повторился вновь.

— Несколько месяцев спустя казалось, что все кончилось, — в его голосе слышится горькая ирония. — Болезнь отступила. О, как же все радовались! Снова открылись театры, спикизи гремели музыкой до утра, люди танцевали на улицах. Казалось, можно снова жить.

Руки на моей талии чуть сжимаются.

— Но в двадцать третьем году «испанка» вернулась. Внезапно, когда никто уже не ждал. Удар был еще сильнее. Первым заболел отец. Он сгорел за три дня. Потом мать и младшие сестры, одна за другой. Потом братья… Я видел, как они уходили. Все. Один за другим. Их глаза… пустели. А я ничего не мог сделать. Я тоже болел. И был последним.

Я чувствую, как холод пробирает меня до костей. Десять человек. Вся его семья, умерла у него на глазах. А затем умер и он.

— И не было больше ничего, — тихо заканчивает Морт, глядя на темные воды залива. — Ни семейных ужинов по воскресеньям. Ни смеха младшей сестры. Ни ворчания отца. Ни приготовленной матерью еды. Ничего. Осталась только музыка. Но наслаждаться ей я мог уже здесь. В Изнанке.

Парень замолкает. Ветер доносит с залива тихий плеск воды и едва слышный гул потустороннего города. Я не знаю, что сказать. Любые слова сочувствия покажутся фальшивыми, пустыми перед лицом такой трагедии, растянувшейся на столетие. Я просто сижу в его объятиях, чувствуя, как учащается дыхание, и понимаю, что та пропасть между нами, которая, казалось, начала стираться, на самом деле стала еще глубже. Он пережил то, чего я не могу даже представить. И живет с этим до сих пор. Каждый день. Вечность.

— Мне так жаль, Морт… — шепчу я, и все, что говорю, кажется невыносимо банальным, недостаточным. Я кладу ладонь поверх его руки, все еще лежащей на моей талии. Под перчаткой Жнеца чувствуется холод, но мне кажется, что на мгновение его пальцы чуть сжимаются в ответ.

— Сожаления здесь бесполезны, Айви. Это было очень давно, — говорит парень тихо. — Впрочем, как оказалось, все мои земные злоключения были лишь легкой прелюдией. Настоящие проблемы начались уже после того, как я официально покинул мир живых.

Я хмурюсь, не понимая.

— Что ты имеешь в виду? Разве может быть что-то хуже, чем… то, что ты пережил?

— О, поверь мне, может, — его голос снова приобретает лениво-насмешливые нотки, но под ними все еще слышна стальная основа. — Видишь ли, как и ты, я совсем не горел желанием отправляться в неизвестность. Цеплялся за жизнь даже после последнего вздоха.

— Не хотел умирать? — переспрашиваю я, пытаясь увязать это с тем, кем он стал. — Но тогда… как? Я не понимаю… Что нужно сделать, чтобы стать Смертью?

Морт пожимает плечами.

— Рецепт, на самом деле, до смешного прост, хотя и требует определенной решимости, — он поворачивает голову, и я чувствую его тяжелый взгляд на себе. Губы кривятся в невеселой ухмылке. — Для этого нужно всего лишь… убить своего господина.

Я вздрагиваю, потрясенная до глубины души. Значит, когда-то и он тоже был слугой?

— Так ты занял место?..

— Именно так, — подтверждает Морт, и в голосе отчетливо звучит горечь, смешанная с застарелой злостью. — Я перенял его особняк, его обязанности, его… проклятье.

Морт… служил Смерти. Боже, что же тот заставлял его делать, раз парень, переживший гибель всей семьи, возжелал смерти своего нового господина настолько сильно, что пошел на убийство?

— Все, что я делал после… — продолжает он тихо, словно говоря больше себе, чем мне, — было, по сути, лишь местью. Желанием отыграться за годы рабства и унижений. Показать этому миру, что теперь

я

здесь хозяин. Установить свои правила. Заставить всех считаться со мной.

Не выдержав, я меняю позу, разворачиваясь к нему всем телом. Теперь мы сидим очень близко друг к другу, соприкасаясь коленями.

— Но недавно… это начало меняться, — говорит парень с неожиданным теплом. — Я понял это окончательно в тот самый момент, когда услышал твой шепот там, в соборе. Отвернулся от Ксаргона… и повернулся к тебе. Не раздумывая.

Морт отводит взгляд первым, снова обращая лицо в темную гладь залива. Горечь возвращается в его голос, окрашивая слова ядом.

— Видишь, Айви? — спрашивает Морт негромко, но каждое слово режет слух. — Понимаешь теперь, как на самом деле работает наш хваленый Департамент Вечности? Вся эта громоздкая, обветшалая машина держится исключительно на страхе. На животном, первобытном ужасе перед окончательным исчезновением.

Он усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что меня передергивает.

— Одни трусливые душонки кормят других, цепляются за серое подобие существования, просто потому что до дрожи в коленках боятся сделать шаг дальше, туда, за завесу. А потом, когда приходит новый черед уходить, когда само Ничто стучится в их дверь, перед ними встает повторный выбор: решиться наконец или в очередной раз струсить. И угадай, что они выбирают?

Морт не ждет ответа, а его голос, пропитанный ледяным гневом, лишь набирает силу.

— Они выбирают последнее. Снова и снова. И так Смерть парадоксальным образом обретает бессмертие здесь, в Изнанке. А бесконечный круговорот перепуганных, трясущихся от ужаса душ не заканчивается никогда. Система питает страхом сама себя. Система... которую я поддерживаю.

Я смотрю на его жесткий профиль, на сжатые губы, на ярость, которая будто исходит волнами. Понимаю, что он ненавидит это. Презирает все — и тех, кто боится, и систему, и, возможно, даже самого себя за то, что является ее частью.

— Ты не трус, Морт, — говорю с поспешностью. — Ты кто угодно, но не трус. Ты убил своего господина, ты сражался, ты спас меня. Это не поступки трусливого человека.

Парень резко поворачивает голову, его взгляд впивается в меня.

— Не льсти мне, Айви, — кривит он губы. — И себе не льсти тоже.

Его слова жалят, напоминая о моем собственном страхе, о сделке. Но все уже слишком переменилось. Я смотрю ему прямо в глаза, в эту манящую, опасную тьму.

— Я больше не боюсь смерти, — говорю я тихо, но твердо. И понимаю, что это правда. Сама Смерть сидит передо мной, и ее близость пугает совершенно иначе.

Он наклоняется еще ближе, расстояние между нашими лицами становится не просто минимальным — оно исчезает.