Резко торможу посреди огромного, гулкого пространства под разбитыми сводами. Двигатель глохнет, и наступает звенящая тишина, нарушаемая лишь капающей где-то водой и завыванием сквозняка в пустых оконных проемах. Я спрыгиваю с байка и протягиваю ему руку в черной кожаной перчатке.

Морт медлит. Его глаза, наконец-то поднятые на меня, полны недоверия и… растерянности. Он смотрит то на мою руку, то на цепь, прикованную к мотоциклу, то на окружающие нас грандиозные руины. Словно пытается понять правила новой игры. Вся его напускная бравада исчезает. Но все же он медленно, недоверчиво берется за мою ладонь и тоже слезает с мотоцикла. Цепь натягивается.

— Что… что происходит? — спрашивает он тихо, и голос выдает его смятение.

Я отстегиваю цепь от мотоцикла и смотрю ему в глаза, в эти черные бездны, в которых сейчас плещется непонимание. Улыбаюсь уже не скрываясь.

— А ты как думаешь?

И медленно, двумя руками, снимаю с головы шлем.

Я улыбаюсь ему, чувствуя, как тепло разливается по груди, смывая остатки напряжения и страха. Маска Белладонны слетает, растворяясь без следа, и я снова становлюсь Айви. Его Айви.

— Напомни, сколько раз я уже спасала тебя? — мой голос звучит легко, почти беззаботно, хотя я и не скрываю, что это напускное. — А то я уже начинаю сбиваться со счета.

Наклоняю голову, позволяя нескольким пепельным прядям скользнуть по щеке.

— Как тебе мой новый цвет волос, нравится? — уточняю, наслаждаясь каждой секундой его ошеломления.

— Но как?.. — выдыхает Морт наконец, и голос ломается от переполняющих эмоций. — Зачем ты вернулась?..

— Не то, чтобы у меня был выбор, — печально усмехаюсь я. Пусть понимает это как хочет.

— О, моя прекрасная мучительница… — Он подается вперед и недоверие в его взгляде сменяется чем-то большим — облегчением, безмерной нежностью, той самой всепоглощающей любовью, которая горит только в его глазах. — Я так скучал.

— Я тоже, — шепчу. И в этом шепоте вся правда. Минуты страха, риска, игры на грани были ничем по сравнению с тоской по нему. Я отбрасываю шлем и дергаю за цепь, притягивая ближе, властно и нежно одновременно. А затем целую его.

Этот поцелуй взрывается между нами, как сверхновая. В нем — горечь разлуки, страх потери, отчаянная радость спасения и неутолимая жажда друг друга. Губы Морта отвечают моим с такой же силой, отчаянно, требовательно. Он жив. Он со мной. Это единственное, что имеет значение.

Парень пытается обнять меня крепче, но ему мешает цепь, соединяющая кандалы. Он недовольно рычит сквозь поцелуй, чувствуя преграду.

Я великодушно отстраняюсь первой, хотя мне этого совсем не хочется. Заглядываю в его потемневшие глаза, в которых плещутся буря и нежность.

— Подожди, — улыбаюсь я и с тихими щелчками отпираю сначала шейный обруч, потом тяжелые кандалы на его запястьях.

Морт сбрасывает оковы на каменный пол, где они глухо звякают. Он медленно потирает покрасневшие, натертые запястья. Ссадина на скуле кажется особенно яркой на фоне его бледности.

Я протягиваю свою левую руку ладонью вверх.

— Пей, — говорю мягко, но настойчиво. — Тебе нужно восстановить силы. Прости, графина с бокалом нет.

Он качает головой, и его глаза снова становятся серьезными, почти строгими.

— Нет, Айви. Мне это не нужно.

— Еще как нужно, и не спорь, — я чуть улыбаюсь. — Я только что вернулась из мира живых, энергии у меня с избытком. Хватит на нас обоих. А тебе она понадобится. Очень скоро.

Морт смотрит на меня мгновение, видя мою решимость. Затем его взгляд смягчается, в нем появляется тень вины.

— Прости за это, — шепчет парень и склоняется к моему запястью.

Его прикосновение — огонь и лед одновременно. Он делает это нежно, почти благоговейно, словно боясь навредить. Легкий укус — острая, короткая вспышка боли, которая тут же тонет в странной, тягучей волне удовольствия. Я чувствую, как моя собственная энергия начинает перетекать в него теплым, черным потоком.

Морт пьет жадно, с той скрытой страстью, которая присуща ему во всем, и я вижу, как бледность на его щеках постепенно сменяется здоровым, аристократическим оттенком, как уходит сероватая тень усталости из-под глаз и как заживает рана на скуле. Понимаю теперь этих несчастных жертв вампиров из дурацких романов — есть в этом что-то завораживающее, гипнотическое. Но главное — я вижу, как он оживает.

Наконец парень медленно отстраняется, проводит языком по губам, слизывая последние остатки черной жижи. Рана на моем запястье сразу начинает затягиваться, оставляя лишь две крошечные точки. Он выпрямляется, и передо мной снова тот Морт, которого я знаю и люблю. Высокий, с пронзительным, уверенным взглядом темных глаз, в которых теперь пляшут опасные огоньки. Сильный. Жесткий. Готовый ко всему.

Он снова становится собой.

Отдаю ему обсидиановые четки-косу, и Морт берет свое оружие, не скрывая благодарности. А затем вновь притягивает мою руку и мягко касается губами затянувшихся следов от его клыков. От этого жеста по моей коже бегут мурашки, но совсем другого рода, чем раньше.

Пока мы стоим так близко, в этой хрупкой тишине разрушенного собора, я быстро, сбивчиво, стараясь не упустить ничего важного, рассказываю ему все. О прыжке в мир живых, и поисках Шейна Коупленда, который оказался лишь разменной монетой в чужой игре. И том, как Лилит хотела подставить абсолютно всех ради того, чтобы занять престол своего сына.

Парень слушает внимательно, не перебивая, и лицо остается непроницаемым, но я вижу, как напрягаются желваки на его скулах, когда я упоминаю Шейна, и как темнеют его глаза, когда я говорю о Лилит. Он впитывает информацию, анализирует, складывает кусочки головоломки.

Расследование всегда было целью Морта, не моей. Однако незаметно это стало важно и для меня тоже. Даже не сам итог, сколько сама мысль о том, что мы еще можем что-то поменять. Защитить тех, кто дорог. И спасти мир, в котором мы оба когда-то были счастливы.

— Значит, это она хотела подставить Люцифера? — спрашивает он наконец, когда я замолкаю. Его голос ровный, холодный, но я слышу в нем закипающую ярость.

— Да, — я тяжело вздыхаю, проводя рукой по своим новым, пепельным волосам. — Она хотела свалить на него все эти смерти, трупы с темной энергией, тела без душ. Все следы вели к нему, благодаря ее интригам. И ей почти удалось. Думаю, сегодня на Данс Макабре Лилит собирается нанести финальный удар. Высказать сомнения в его статусе. Прилюдно. Обвинить его в преступлениях, в подготовке апокалипсиса.

Морт хмурится, и его взгляд устремляется куда-то вдаль, сквозь разбитые окна собора.

— И кажется, я знаю, как она это сделает, — говорит он задумчиво. — Камень, тот самый артефакт, из-за которого так рьяно искали этого твоего Коупленда. Он ведь обладает силой убеждения, не так ли? Способен влиять на мысли и чувства толпы.

— Все верно, — подтверждаю я, и холод пробегает по спине от внезапного осознания.

— Камень Убеждения. Именно он был нужен Лилит, чтобы настроить против Люцифера всех присутствующих на Данс Макабре. Чтобы ее ложь прозвучала как истина. Вот почему она так торопилась получить его. Уверен, она миллион раз пожалела о том, что доверила подобную ценность Ксаргону. Мы должны остановить ее, Айви. Если она захватит трон Князя Тьмы, если сместит Люцифера… баланс нарушится. И тогда изменения здесь, в Изнанке, отразятся на всем. Особенно на мире живых.

— Да-да, землетрясения, ураганы, и прочие стихийные прелести, — киваю я мрачно, вспоминая предупреждения Бельфегора. Не сомневаюсь в том, что хочу этому помешать, ни на секунду, лишь представляя маму и Томми, которых вновь покинула. — Что же нам делать? Времени почти не осталось. Праздник уже скоро начнется.

Морт переводит на меня взгляд, и в его глазах вспыхивает озорная, хищная усмешка. Он делает шаг ко мне, обвивает рукой мою талию, притягивая вплотную.