И вот, в один из холодных февральских вечеров, я вернулся раньше обычного.

В квартире приятно пахло домашним, вкусным — Лена пекла пирог с яблоками. Я скинул ботинки, прошел в комнату. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в моем старом свитере, который был ей велик, и от этого она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Хотя я знал, что при всей своей скромности, эта девушка вполне может за себя постоять. При необходимости, и автомат в руки возьмет иглаза выцарапать. И рот заткнуть, если нужно.

— Привет солнце мое, — сказал я, подходя и обнимая ее сзади, прижимаясь щекой к ее волосам. Они тоже пахли яблоками, чем-то приятным, нежным.

— Привет, — она обернулась, улыбнулась, но в ее улыбке было что-то неуловимо нервное, трепетное. — Как прошел день?

— Как всегда. Цифры, карты, предположения. Аналитика. Скучно, даже рассказать нечего. Скорее хотелось попасть домой. Знаешь, что, а давай сегодня выпьем вина? Устроим немного романтики.

— Ой, интересное предложение… — улыбнулась она, но как-то неуверенно. Ее что-то беспокоило.

Я сел за стол, она налила мне чаю, поставила тарелку с кусочком еще горячего пирога. Но сама почему-то не садилась. Ходила по кухне, то поправляла занавеску, то переставляла кружки. Я почувствовал, как внутри что-то натягивается, как струна.

— Лен, что-то случилось? — спросил я, откладывая вилку.

Она остановилась посреди комнаты, повернулась ко мне. Ее лицо было слегка бледным, а в глазах — целая буря: страх, надежда, ожидание и неуверенность, и еще какая-то первобытная нежность.

— Максим… — ее голос сорвался на шепот. Она сделала шаг ко мне, потом еще один. — У меня… у нас… есть новость.

Я встал. Сердце почему-то замерло, а потом застучало с такой силой, что стало трудно дышать.

— Какая новость? — спросил я, и сам услышал, как голос стал чужим, напряженным.

Она не ответила. Вместо этого она взяла мою руку — свою маленькую, теплую ладонь — и медленно, очень медленно приложила ее к своему животу. Сквозь толстую шерсть свитера я ничего не почувствовал. Но вместе с тем, быстрая, словно молния догадка промелькнула в сознании.

— Я беременна, — наконец прошептала она. Слова повисли в воздухе, хрупкие и невероятные, как первый звоночек нового мира. — Я сегодня была у врача в поликлиннике. Все подтвердилось. Срок еще маленький… У нас будет ребенок, Максим.

Мир перевернулся. Звуки кухни — тиканье часов, шипение чайника, скрип деревянного пола под ногами — все ушло куда-то вдаль, растворилось в гуле крови в ушах. Я смотрел на ее лицо, на ее огромные, блестящие глаза, и не мог вымолвить ни слова.

Я стоял, все еще держа ладонь на ее животе. А потом что-то внутри — какая-то ледяная скорлупа, которая копилась неделями, месяцами, а может, и годами, с самой моей прошлой, одинокой жизни в будущем — треснула и рассыпалась в прах. Из груди вырвался странный, сдавленный звук — не то вздох, не то рыдание. Я обхватил ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее шею, в пахучие волосы.

— Лена… Родная… — я не мог собрать мысли в слова. В голове метались обрывки: «ребенок», «будущее», «семья». — Ты уверена? Все хорошо? Ты себя чувствуешь нормально?

— Да, да, все прекрасно, — она смеялась сквозь слезы, ее плечи вздрагивали у меня под руками. — Только утром немного тошнило, а так все хорошо. Я даже сама не сразу поверила. Вот папа обрадуется, давно уже про то, что ему нужен внук намекает.

Ну да, Лось ждет, не дождется.

Я отстранился, чтобы посмотреть на нее. И впервые за многие недели, а может, и месяцы, я почувствовал не тревогу за то, что там в стране или на поле боя происходит, не тяжесть, а чистую радость. Такую простую, человеческую.

— Это… это самое лучшее, что могло случиться, — выдохнул я, стирая пальцем слезу с ее щеки. — Ты понимаешь? После всей этой чертовщины, после ночей в разъездах, после страхов и этой вечной секретности… У нас теперь будет ребенок, настоящая семья. Теперь все будет по-другому.

Она кивнула, прижалась ко мне снова.

— Не знаю почему, но я боялась тебе об этом сказать… Ты последнее время такой закрытый, такой далекий. Я думала, что эта новость не вовремя, что ты…

— Ну, ты сказала… — прошептал я, целуя ее в макушку, в лоб, в мокрые ресницы. — Это как раз самая лучшая новость, какая только могла быть. Чтобы было ради чего все это… ради чего стараться, выживать, менять что-то. Ради него. Или нее.

Мы стояли так, обнявшись, посреди нашей маленькой, теплой кухни, за окном которой медленно сгущались февральские сумерки. За стенами была огромная, холодная, неспокойная страна, где шла тихая война за власть, где за кулисами готовились новые удары и новые предательства. Но здесь, в этом клочке пространства, пахнущем пирогом и ее духами, вновь на первый план вышел иной, мир. Хрупкий, беззащитный, но бесконечно важный.

Я знал, что теперь все изменится. Что каждая моя операция, каждый анализ, каждый рискованный шаг будут взвешиваться на новых весах. На весах жизни этого маленького, еще не рожденного человека. Волнения и переживания за него были острыми и холодными. Но вместе с ними пришла и новая, яростная решимость. Решимость сделать все, чтобы новый мир не развалился на глазах, как это случилось в моем прошлом. Чтобы он родился в сильной стране, в мире, где у его отца есть имя.

— Все будет хорошо, — сказал я ей, и говорил это себе. — Я обещаю. Все будет хорошо.

Прошло два месяца.

Время теперь текло иначе. Теперь у меня был сильный стимул совсем иного формата — я старался как можно меньше времени проводить на работе, и как можно больше времени дома, с любимой женой. Выдавалось время — сразу домой, узнать как там она. Чуть что — звонок, я волновался. Вдруг, что?

Лена относилась к беременности трепетно и отвественно, ну а я старательно и во всем ее поддерживал. К врачу, так к врачу. Нужны были дефицитные витамины — поднимал старые знакомства. Через лейтенанта Дамирова мне доставили самые лучшие, прямо из Италии.

По ярким рекламам из будущего я помнил, что беременным нужен магний в комплексе с B6 ну и естественно врачу заявил этот факт, чем ее и удивил. Нет, в компетенции советских врачей я нисколько не сомнавался, просто такая информация для 1988 года, весьма специфическая. Это не секретная информация, но ей обладали далеко не все специалисты. В общем, все у нас шло хорошо и мы постепенно готовились стать родителями.

А тем временем в верхах завершилась невидимая и тихая, но при этом яростная борьба. Пленум ЦК, пройдя через несколько недель дебатов и закулисных договоренностей, все-таки принял беспрецедентное решение, которое было совершенно не характерно для Советского Союза. Впрочем, новые времена требовали новых мер.

В связи с обострением отношений с Западом, накопленными внутренними проблемами и необходимостью жесткого, но сбалансированного курса, руководство страной было разделено. Силовой блок — КГБ, армия, спецслужбы — отошел под безраздельный контроль Виктора Михайловича Чебрикова. Политику, идеологию, экономику и международную дипломатию, неожиданно возглавил давний конкурент предыдущего генерального секретаря ЦК СССР Григорий Васильевич Романов. Два разных полюса, две фигуры, казалось бы, между собой несовместимые: железный чекист и партийный аппаратчик старой закалки. Но именно этот тандем, этот непривычный для Союза тандем, начал давать первые, ощутимые результаты.

За март и апрель по стране прокатилась волна точечных, но жестких реформ. Под руководством Чебрикова началась масштабная чистка в силовых структурах — не показная, а глубокая, с проверкой связей и финансовых потоков. Многие офицеры КГБ и МВД, начальники разных уровней запятнавших себя связями с Калугиным и другими разоблаченными предателями Родины, а также откровенной халатностью, были отстранены, арестованы или переведены на периферию. Разумеется, это было только начало.

Курс Чебрикова был представлен советскому обществу, как лозунг, понятный каждому чекисту и генералу: «Стабильность через силу». Постепенно началась не показная, а настоящая, глубокая чистка аппарата, которая была словно глоток свежего воздуха. Страх сменил свою природу — из тупого ужаса перед репрессиями он медленно превращался в трепет перед безошибочной машиной, которая выявляла слабое звено и без шума заменяла или устраняла его. Были восстановлены и усилены многие инструменты контроля, дремавшие еще со времён Берии.