Но рука не поднималась взять микрофон. Внутри всё кричало. Кричало от бессилия, от ярости, от осознания полного, тотального провала. Из-за утечки, которая была тоньше и глубже, чем мы могли предположить. Но с другой стороны, мы пытались переиграть того, кто половину жизни посветил тому, чтобы быть на виду, а сам творил мутные делишки. Волк в овечьей шкуре…

Я решил никак не отсвечивать. Меня нет. Исчез. Провалился скозь землю. Самоликвидировался. Сбежал из страны. Неважно… Однако времени действовать осталось немного! Бывший чекист на некоторое время расслабится…

Через полчаса я скрытно добрался до города, ближе к двенадцати ночи вышел к нашей штаб-квартире. Увиденного хватило, чтобы понять — это все. Дом горел. Группы больше нет. Даже если среди них и был предатель, мне от этого не легче.

Выяснять все обстоятельства нашего провала нет смысла. Да и возможностей для этого тоже. Искать крота, искать варианты утечки, подставное лицо — некогда. Никаких контактов с местным население, никаких контактов со штабом. Вообще ни с кем. Уж не знаю, что подготовили для меня, какой план… Наверняка, тут замешано ЦРУ. Меня же предупреждали, что я им интересен. А значит, теперь будет объявлена новая, точная охота на конкретного человека. На меня, ведь я остался совершенно один, в чужой стране. Но они ошибаются…

Да, черт возьми, угроза осталась и теперь она стала более серьезной. Личной. Для меня.

И черт возьми, меня все-таки вынудили нарушить данное супруге обещание и взяться за оружие! Ну, берегитесь… Я нанесу вам коварный удар такой силы, которого никто не ждет!

Шутки закончились. Это стало личным для меня.

Решать «угрозу» классическим методом ликвидации такой опытной, хитрой и осторожной фигуры как бывший чекист Калугин напрямую — не получится. Мне не дадут этого сделать.

Я мог бы вооружиться винтовкой с оптикой, занять позицию и ликвидировать генерала. Но вилла располагалась на возвышенности, балкон почти полностью скрывал высокий каменный забор. Калугин покидал виллу в бронированной машине. Почти не светился. Позиций для стрельбы почти не было, а то что были, контролировались. Чужого туда просто не подпустили бы. Работать снайпером — не вариант.

Заминировать машину? Возможно, но транспорт всегда был под наблюдением его охраны. После того, как ликвидировали мою группу, к охране присоединился еще один человек, типичный ЦРУ-шник. Теперь их было шестеро.

Калугин знал, что я жив. Но не знал, где я и что намерен делать.

Отсюда напрашивался вывод, что, возможно, на этапе планирования операции «Эхо», генерал-майор Хорев, сочиняя мне фиктивную легенду, где-то просчитался и к Калугину каким-то образом утекло мое настоящее личное дело. То самое, с афганским прошлым во всех подробностях. Воронин и остальные, до последнего не знали, кто я такой на самом деле. А вот ЦРУ, узнав об этом, обрадовалось и тут же реализовало свою собственную операцию. Кикоть был прав. Получилось то, что получилось. Нашу группу ликвидации переиграли потому, что мы играли на чужом поле и заранее по чужим правилам. Причем началось все еще там, в Москве, на этапе планирования.

А ведь мы думали, что полностью контролируем ситуацию. Да, получился конфуз по прилету, где нас предупредили о смене обстановки — тут уже было случайное упушение с их стороны. Вот и все.

Я мог бы релизовать новый план, но в одиночку на подготовку, с учетом реалий, уйдут недели. А возможностей для этого у меня совсем не много. Да что там, я зажат со всех сторон. Нет, нужно откинуть в сторону все, что на виду. Нужно действовать с той стороны, откуда генерал совершенно не ждет удара. Нужен совершенно другой подход, не типичный для советкой школы ГРУ восьмидесятых годов. Не знакомый для КГБ-шника. Нужно действовать так, как могут действовать в будущем двадцать первого века. Или как действовали советские агенты в прошлом, во времена ВОВ, в глубоком тылу нацисткой Германии.

Да, это не просто, а даже совсем наоборот. Крайне сложно. Но черт возьми, только так можно добиться успеха, сражаясь с тем, кто в этом деле собаку съел. Мне нужно, оставаясь в тени, действовать чужими руками. Грамотно, точно и осторожно. А главное, наверняка.

Три дня в подполье отточили мои чувства до предела. Я не просто скрывался, я на расстоянии изучал новый ритм жизни виллы «Кедра». Днем и ночью. Все мелочи, все шероховатости. И самое интересное открылось совсем не в поведении самого Калугина, а в поведении его гостя — полковника Якушева.

Он появился снова. Потом еще раз. И это стало сигналом для меня.

Якушев приезжал каждый вечер, около восьми часов вечера. Он никогда не ночевал на вилле. Уезжал затемно, всегда один, без охраны Калугина, на арендованной машине и водителем. По манере поведения, привычкам и личным предпочтениям я выяснил, что водитель не местный. Скорее всего, тоже человек, ранее служивший в КГБ.

Перед тем как покинуть виллу Калугина, полковник выходил в маленький садик, садился на каменную скамью и минут десять курил, глядя на океан. Это было его время уединения, момент, когда он сбрасывал маску верного соратника и на его лицо возвращалась привычная усталость и глубокая, застарелая горечь. Совесть здесь играла достаточное значение. Честь офицера. Он человек, продавший Родину. А такой человек не может быть счастлив. Он может быть только сыт и напуган одновременно. Якушев понимал, что его могут вычислить свои же. Настигнуть в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Скрыть все следы игры на два фронта невозможно. Тем более, что он уже далеко не молод — ниточки все равно ведут обратно в СССР.

Понимание этого пришло ко мне не сразу. Нелегко было выяснить это. Будь я молодым Громовым, без опыта старого себя — воина будущего, без личных качеств выработанных за годы своей службы, без глубокого осознания того, что я там видел, то я бы не пришел к такой мысли. Слишком специфическое понимание, недосягаемое для молодого человека. Но здесь, после пары дней наблюдения мне все стало ясно.

Именно этот страх и был его ахиллесовой пятой. Не жадность, не идеология — страх. Страх разоблачения Москвой. Страх мести Калугина, если что-то пойдёт не так. А еще страх оказаться ненужным и быть выброшенным, как использованный инструмент. Да, такие мысли не могли посещать его голову. Почему же ему так доверял Хорев? Неужели не видел, что его так называемый «старый друг» сам замазался по уши в дерьме?

Мне нужно было превратить этот, пока еще призрачный страх в острое, паническое убеждение, что Калугин готов от него избавиться. Что его, Якушева, вот-вот ликвидируют как ненужного свидетеля. Ведь дело почти сделано, группа уничтожена. Других групп не будет. Я мог сыграть на этом страхе, дать ему в руки «спасение» — средство нанести превентивный удар.

План созрел, чудовищный в своей простоте и коварстве.

Сначала мне нужен был «посыльный» — человек, который доставит Якушеву «доказательства» фиктивной измены Калугина. Этим человеком стал полупьяный рыбак Мануэль, которого я подкупил за небольшую пачку десятидолларовых банкнот и ящик портвейна. Единственная его задача — передать конверт утром, когда Якушев будет выходить из своего пансионата, и пробормотать по-русски заученную фразу: «От хозяина. Сказал, пора зачищать хвосты». К Якушеву подобраться легко — он никому не интересен. И, в общем-то, никто толком не знает, кто он. Кроме меня.

В конверте лежало три вещи.

Фотография. Нечёткий, но узнаваемый кадр, сделанный мной издалека с помощью специального объектива. На фото Калугин, стоя на балконе своей виллы разговаривает по спутниковому телефону. Рядом на столе — открытая папка, на верхнем листе которой я искусно, с помощью подручных средств, дорисовал знакомый штамп и часть фамилии крупными быквами «…КУШЕВ». Всё выглядело так, будто Калугин изучает досье на самого Якушева. А такого как Якушев это не могло оставить равнодушным.Второй вещью была записка. На ней одним почерком, похожим на каллиграфический почерк Калугина — я несколько часов тренировался, глядя на образцы из старых отчётов «Сектора», было написано: «Якушев знает слишком много. После передачи важной информации — нейтрализовать. Вариант „А“. Согласовано с американскими партнёрами».И третье, самое главное. Маленький, плоский флакон из тёмного стекла, без каких-либо опознавательных знаков. К нему была приклеена этикетка от португальского лекарства от давления, но внутри была не таблетка, а жидкость. Прозрачная, маслянистая. Особый яд, который был у Воронина в списке средств. Не мгновенный, а медленный, накопительного действия, вызывающий симптомы, похожие на сердечную недостаточность.Рискованный ход, но необходимый.