На улице уже светало. Два камня с моей души упало. Калугин мёртв. Якушев мёртв. Операция «Эхо», несмотря на провал группы и потери наших ребят, достигла своей конечной цели. Ценой четырёх жизней моих товарищей и еще одной — запутавшегося предателя.

Но было кое-что еще… Человек, бывший при охране Калугина. Он совершенно точно был из ЦРУ и после его смерти все еще оставался на вилле…

Я сидел в небольшой съемной квартире на окраине Назаре, сжимая в руке микрофон полевой рации.

В ушах ещё стоял голос Хорева — удивлённый, затем резкий, почти испуганный. Он не ожидал услышать про Якушева, ведь тот был его другом. Другом, которого он знал много лет. Сразу же вспомнилась та история, когда после покушения на Горбачева, тот неожиданно сорвался в командировку. Только не в Ленинград, а в Португалию. Доложить, что работа не доделана.

Да что там Хорев. Никто не ожидал подобного от полковника КГБ, бывшего заместителя второго отделения «Девятки». Даже я сам, когда только подписался на предложение от лица генерал-майора Хорева, не думал, что ниточка потянется так далеко. Но теперь было уже не до удивлений. Уже все произошло.

Тишина после обрыва связи была густой, звонкой. Я отложил микрофон, потёр переносицу. В голове, поверх усталости и грязного осадка после ликвидации Калугина и Якушева, медленно наваливалась новая реальность. Последний враг, еще со времен Афганистана — мертв. Сам Якушев не представлял опасности, но такие люди Союзу не нужны. Он уже сделал свой выбор. Очевидно, что именно через него Калугин и узнал о готовящейся специальной операции по его ликвидации. А вот кто слил все наши шаги уже на месте, пока оставалось загадкой… Но это пока, я обязательно докопаюсь, откуда ноги росли.

Группа уничтожена. Воронин, Бородкин — убиты. Михеев и Зиновьев, скорее всего, тоже мертвы. А я — единственный выживший. Нахожусь на нелегальном положении в чужой стране, без документов, без нормального прикрытия. И при этом успешно завершил операцию, которую даже не должен был вести. Я и мозг, я и исполнитель.

Логика системы, которую я знал изнутри, была безжалостна и прямолинейна: если группа погибла, а один человек выжил и двое суток не выходил на связь — то, само собой, возникают вопросы. Очень неприятные вопросы. Особенно если учесть, что операция была скомпрометирована изнутри. Утечка. Крот. И если на это дело внимательно посмотрит кто-то в погонах вроде Хорева, но не знакомый со мной, то несложно подумать, какое у него сложится мнение…

Меня могли записать в предатели.

Формально — поводов более чем достаточно. Я остался жив, когда другие погибли. Я действовал в одиночку, не выходил на связь, не следовал первоначальному плану. Я ликвидировал цель и свидетеля нестандартными методами, которые не были согласованы с Центром. Всё это могло выглядеть как сложная игра на два фронта. Или как попытка замести следы. А те немногие из КГБ, кто тоже были в курсе операции «Эхо» могли воспринять это именно так.

Но мой непосредственный начальник знал. Он знал, кто я такой. Знал всю мою предысторию с Калугиным — личную, сложную и запутанную. Хорев также знает, что для меня этот человек был не просто целью, а врагом, который не единожды пытался меня устранить — сначала в Афганистане, потом здесь, на собственной свадьбе. Хорев понимал и мою мотивацию. Он не мог всерьёз, да и не хотел считать, что я мог продаться. И от него же я узнал, что «Маяк» надежный контакт.

Вот только система — не один Хорев. В системе есть отделы контрразведки, есть проверяющие, есть те, кто смотрит только на факты и схемы. И для них я сейчас — идеальный кандидат, на которого можно повесить смерть оперативной группы. Впрочем, не это меня волновало в первую очередь. Главное, это выяснить, какие на меня планы у ЦРУ, что они намерены делать дальше и кто тот человек, что отдает приказы.

Нужно было действовать. Но перед этим — окончательно убедиться, что «Маяк» не был тем самым звеном, через которое ушла информация. Ведь насчет своего друга Якушева, Хорев серьезно ошибся.

Я тихо покинул квартиру, огляделся.

Утро было слегка туманным, с океана тянуло морской сыростью, запахом рыбы и водорослей. В поле зрения угадывались несколько рыболовных лодок, что были сравнительно недалеко от берега. Я направился к условленному месту — старому, наполовину разобранному причалу, где мы должны были встречаться в экстренных случаях.

«Маяк», он же Антониу, уже ждал. Он стоял, прислонившись к ржавой балке, курил, и его лицо в сером свете выглядело усталым и натянутым. По инструкции, даже если группа проваливала задание или была ликвидирована в полном составе, он не должен выделяться. Никак. Будто бы ничего и не было. Ждать условного сигнала.

— Ты живой, — сказал он без предисловий, бросив окурок в воду. — Я уже думал, тебя тоже накрыли. Штаб-квартира сгорела.

— Пока не накрыли, — ответил я, подходя ближе. — Я видел пожар. Но группа уничтожена. Воронин, Бородкин — убиты. Михеев и Зиновьев пропали.

Он кивнул, не выражая удивления. Видимо, уже знал или догадывался.

— Я вышел на связь с Хоревым, — продолжил я, внимательно следя за его реакцией. — Доложил о Калугине и Якушеве. Связь оборвалась.

— Оборвалась? — «Маяк» нахмурился. — Это странно. Насколько я знаю, канал был защищённым и надёжным.

— Или его заглушили, — сказал я прямо. — Кто-то не хочет, чтобы я доложил всё до конца.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Ты думаешь, это я? — спросил он спокойно.

— Не знаю. Но если так, то ты очень талантливый актёр. Ты мог выдать нас Калугину с самого начала.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, но быстро погасло.

— И я же вам рассказал о том, что в его окружении произошли изменения. Я же вам дал фото Якушева… Нет. Я многого не знал, Громов. Мне дали задание: обеспечить крышу, транспорт, вводную информацию и минимальную поддержку. Детали операции, тем более изменённые после провала, мне не докладывали. Я не знал, где вы, что планируете и каковы ваши будущие действия. Если бы я был кротом, тебя бы тоже нашли.

В его словах была логика. Но я уже научился не доверять ей, особенно в таких делах.

— Хорошо. Пусть так. Что скажешь про Бородкина? Михеева?

— Ничего плохого. Оба хорошие специалисты, знатоки своего дела. Не первая операция с ними.

— А что насчёт Зиновьева? — спросил я, меняя тактику.

— Ну… С ним не все так однозначно. Его ведь включили в группу сравнительно недавно, в конце марта. Ранее у них был другой техник.

— Почему?

«Маяк» задумался, достал и закурил новую сигарету.

— Штатный внезапно заболел. Пневмония, с осложнениями. Его отстранили. Зиновьева взяли из резерва. Он раньше не работал с группой Воронина, но про него ничего плохого я не знаю. Его рекомендовали как надёжного сотрудника. А проверять досье — у меня нет таких полномочий. Ты его в чем-то подозреваешь?

— А кто рекомендовал? — ответил я вопросом на вопрос. Не люблю такую тактику, но иногда приходилось ей пользоваться.

— Не знаю. Кадровые вопросы решались в Москве.

Вот оно. Москва. Там, в кабинетах КГБ или в ГРУ, мог сидеть тот, кто подсадил Зиновьева в группу. Или тот, кто дал добро на его включение, зная, что он отработает на другую сторону. Не Якушев, нет. Кто-то еще.

— Нужно копать глубже, — тихо произнес я, больше себе, чем ему. — Но сначала нужно убрать последнюю занозу. Тот человек из ЦРУ, что был в охране Калугина. Он ещё здесь.

— Да ты с ума сошёл! — резко сказал «Маяк», изменившись в лице. — Твоя задача уже выполнена. Калугин мёртв. Тебе нужно исчезать, пока тебя самого не накрыли. Думаешь, те, кто прикрывал тут Калугина оставят все как есть? Да я не удивлюсь, если они уже идут за тобой по пятам. Громов, не дури. Центр придумает, как тебя вытащить.

— Центр? — я усмехнулся беззвучно. — Центр сейчас, возможно, решает, не приписать ли меня сюда как соучастника провала. А тот ЦРУ-шник — живой свидетель того, что операция была инициирована. Ценный источник информации, который может рассказать… Это политический скандал, если его грамотно раскрутить. Мне нельзя оставлять его в живых. А еще я должен понимать, кто отдает команды. Возможно, даже, с той стороны океана!