И тут из темноты возник Савельев — тихо, как призрак. Совершил кувырок, перекат. Удар прикладом в затылок командира. Тот рухнул, выронил оружие.

Повисла звенящая тишина. Только тяжелое дыхание, запах пороха и изоляции.

— Громов? Живой?

— Нормально!

— Командир Кузнецов?

Капитан медленно выпрямился, кивнул мне.

— Спасибо, лейтенант.

Но я смотрел не на него. Я смотрел на командира ЦРУ, что лежал на полу. Его лицо теперь было ясно видно в свете загоревшегося аварийного фонаря, оно не выражало практически ничего. Жесткие черты лица. Холодные глаза. Кровь на подбородке. Бесформенная неестественная поза. Отчего этот человек казался мне знакомым?

Это был не просто командир диверсионной группы. Это был опытный офицер, и наверняка обладал полезной информацией. Такой человек будет полезен. Позже.

Он был жив, хотя и ранен в плечо. И теперь он, придя в сознание, смотрел прямо на меня, и на его губах появилась медленная, кровожадная улыбка. Он что-то знал. Что-то, что заставило меня насторожиться.

— А, товарищ Громов, — закашлявшись, пробормотал он хрипло, по-русски, со странным акцентом. — Конечно… Кто ещё мог сорвать нам все планы… А знаете, где ваш отец?

Вопрос американца оказался неожиданным. Подобного я совершенно не ожидал.

Я замер. А тот, видимо решив, что у него появилось весомое преимущество, которым можно манипулировать, скривился в ухмылке. Ну-ну, пусть так думает. Реальность его удивит.

— Лейтенант, — голос мой прозвучал глухо, но в нем чувствовалась сталь. Я обращался к Алексею. — Мне нужно с ним поговорить. Наедине. Разрешишь?

Савельев, закинув короткоствольный автомат на плечо, обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом — по распростертому на полу американцу.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Нам нужно кое-что обсудить. — Я пристально смотрел на противника. Тот уже не улыбался, лишь наблюдал за нами прищуренным взглядом, в котором можно было заметить некоторую растерянность. — Да и вопрос он задал… странный. Не переживай, я верну его тебе в целости и сохранности!

Капитан Кузнецов, опираясь на штурвал, тяжело кивнул.

— Ваше дело, ребята. Только давайте по-быстрее? Нам еще нужно связь с берегом налаживать. И этих… — он мотнул головой в сторону палубы, где как попало лежали мертвые и раненые тела.

Савельев вздохнул, потер переносицу.

— Не переживайте, Тимофей Иванович. Вы получите свое судно точно таким же, каким оно было до операции. Ладно, Максим. У тебя десять минут. На всякий случай, я буду за дверью. Но если он решит что-то выкинуть, стреляй. Без раздумий. Это крыса, загнанная в угол! А такие — самые опасные!

— Я не крыса! — возмутился ЦРУ-шник, продолжая лежать на полу. — Я человек!

— Конечно, конечно! — Алексей, двинувшись к выходу, как бы случайно пнул его ботинком в бок. Американец зашипел от боли, но промолчал.

Мы приковали его к тяжелой металлической стойке наручниками за запястье здоровой руки. Американец не сопротивлялся, лишь скрипел зубами, когда его раненое плечо задевали. Его лицо в свете аварийного фонаря было похоже на маску, но взгляд оставался острым, живым. Профессионал до конца. Хотя западный менталитет, разительно отличался от нашего. Этот явно считает, что с ним будут поступать по американским законам, считает, что все под контролем, несмотря на то, что его группу ликвидировали. И транспорт, в том числе.

Савельев вышел, прикрыв дверь. Остались мы вдвоём. Гул генераторов за стеной заглушал любой шум снаружи.

Я придвинул табурет, сел напротив. Медленно, давая ему прочувствовать тяжесть паузы, достал пистолет, положил его на колени.

— Имя есть? — спросил я по-английски.

Он промолчал, лишь усмехнулся уголком рта.

— Неважно, — сказал я, переходя на русский. — Для меня ты просто «ЦРУ-шник». Или «командир». Но у меня к тебе вопросы. И отвечать ты будешь. Добровольно или нет — выбирай сам. Мне в общем-то все равно.

— Угрожаешь, Громов? — он произнес мою фамилию с подчеркнутым, почти издевательским уважением. — После всего? Ты думаешь, я испугаюсь?

— Сейчас я думаю над тем, что ты производишь впечатление смелого и умного человека. Но ты же не бессмертный, да? Ты видел, что я произошло с вашим катером — это моих рук дело. План ликвидации твоих людей, тоже придуман мной. Это было несложно. И ты думаешь, что у тебя есть какое-то преимущество? — Я наклонился немного вперед. — Нет, это не угроза. Это констатация. Ты в моей власти, я тут старший по званию. И у меня достаточно авторитета, чтобы привязать тебя к якорю и пустить на дно. Твоя служба, твое правительство и командиры, что отправили на это задание — все они где-то далеко. За океаном. А здесь, в этой железной коробке посреди Атлантики, есть только я. И мои правила. Я достаточно понятно говорю?

Он снова замолчал, изучая мое лицо. Я видел, как в его глазах мелькает холодный расчет. Оценка рисков. Оценка боли. Оценка шансов.

— Что ты хочешь знать? — наконец спросил он, и в его голосе появилась первая, едва уловимая трещина. Усталость? Боль? Или понимание бесперспективности?

— Всё. Кто отдал приказ на захват «Разина»? Кто курирует операцию с вашей стороны? И главное… — я сделал паузу, давая словам нависнуть в спертом воздухе каюты, — почему вы так зациклены на мне? Целый отдел, как я понял?

Он фыркнул, попытался пошевелиться, но наручники звякнули, впиваясь в кожу.

— Ты переоцениваешь свою важность, солдат. Ты просто… помеха. Опасная, назойливая помеха, которую давно пора было устранить.

— Неправда, — мягко сказал я. — Если бы я был просто «помехой», меня бы давно убрали снайперской пулей в Португалии. Или взорвали вместе с группой Воронина. Достали бы в Афганистане, Сирии или Пакистане. На крайний случай, нашли бы и тихо ликвидировали в затылок, где-нибудь в Союзе. Но меня оставили в живых. Более того — подкинули диктофон с намёком. Заманили на этот корабль. Мной хотели воспользоваться. Как инструментом. Значит, я кому-то нужен. И нужен живой. Кому?

Американец отвел взгляд, сжал губы. Молчание затянулось.

— Молчание не поможет.

— Или что?

Я медленно поднялся с табурета. Подошел вплотную. Его дыхание участилось, но он не откинулся назад, встретил мой взгляд.

— Даю последний шанс. Не люблю бить раненых.

— Да пошел ты!

Я двинулся быстро, без лишней агрессии, чисто технически. Правая рука — захват за горло, не для удушения, а для фиксации. Левая — резкий, точечный удар костяшками пальцев в место чуть ниже ключицы, где пучок нервов выходит близко к поверхности. Одна из точек, изученная когда-то на курсах «принудительного» допроса, еще в учебном центре ГРУ, на этапе становления группы «Зет».

Его тело дернулось, как от удара током. Глаза закатились, из горла вырвался сдавленный, бессильный стон. Боль была острой, жгучей, невыносимой, но не причиняла реального ущерба. Идеально для первого акта убеждения.

Я отпустил его, отступил на шаг. Он судорожно глотал воздух, по лицу струился пот.

— Это было предупреждение. Следующий удар будет в солнечное сплетение. После него ты десять минут будешь просто пытаться дышать. Думаю, последствия тебе знакомы, да? Готов продолжить?

Он выругался, сквозь зубы, по-английски. Потом перевел дух, вытер лицо о плечо.

— Ладно… Ладно, чёрт побери. Отдел… специального реагирования. Подчиняется напрямую заместителю директора по операциям. Полковник Картер Брукс. Твое досье у них на столе с осени 86-го. Его постоянно обновляют. После истории в Пакистане, с Уильямсом. Ты… ты стал для них символом! Живым доказательством, что СССР может не только встать с колен, но и наносить болезненные удары! Тебя нужно было взять живым. Чтобы дискредитировать. Попробовать перевербовать, чтобы показать вашей разведке, что даже лучшие у вас сдают позиции.

— Либерти, — сказал я, не комментируя его слова. — Что это? Пароль? Кодовое слово? Или ваша Статуя Свободы?