— Да уж, — она наконец подняла на меня глаза, и в них уже не было ни намека на гнев и обиду. Была просто усталость и надежда. — А ты же… Голодный, наверное? Иди в дом! Сейчас я тебя кормить буду, а то питался там не пойми чем, наверное, да?

Несколько дней пролетели незаметно.

А начались они не как заслуженный отпуск, а как долгое, медленное оттаивание от суровых будней того, кто влез в сложную мясорубку. Тело в доску военного человека, словно зажатое в тисках постоянной готовности, понемногу расслаблялось. Но в первую очередь отсыпалось.

Ведь как ни крути, а последние несколько недель прошли очень бурно, события чуть ли не накатывались одно на другое, толком не давая мне времени и сил перевести дух. Сначала переобучение в специальном центре ГРУ, потом сама командировка в Португалию, подготовка к операции «Эхо», жесткий провал и ликвидация моей группы. Затем моя собственная «операция» с ликвидацией Калугина и последующей гибелью полковника Якушева. Потом встреча с агентом, теплоход «Разин», операция «Мираж». Бой. Путь домой на подводной лодке.

Тревога перед встречей с супругой, постоянное волнение за нее и будущего ребенка. А так же присутствие угрозы со стороны тех, кого я так волновал по ту сторону океана.

Все это время я почти не отдыхал, мало спал. Приемы пищи — как получится, порой мог и сутки ничего не есть. Организм снова и снова работал на морально-волевых. По привычке.

Теперь все было иначе. Сначала я позволял себе проспать до семи утра, потом — до восьми. Мозг учился концентрироваться не на тактических схемах, не на анализе обстановки, а на простых задачах: помочь отцу Лены, Михаилу Михайловичу, подлатать крышу сарая, смастерить из старых досок и сетки-рабицы новый курятник. Вместе, из кирпича построить печную трубу и заштукатурить ее.

Я вдруг осознал, что работа руками оказалась чуть ли не лучшим лекарством. Возможно, это именно то, чего мне не хватало, когда я еще не был женат, но приезжал в отпуск в родной Батайск. Где ничего не делал.

Дерево пахло смолой и пылью, металл — маслом и ржавчиной. Запахи были честными, не таящими угрозы. Лось, прапорщик в отставке, две трети жизни провел в армии, а вынужденно ушел только после той истории в Пакистане. Тогда ему все стало ясно — хватит играть с судьбой, армия и без него как-нибудь справится.

Теперь он почти не работал. Отдыхал, посвящал себя домашним делам. Хозяйству. Военная пенсия, плюс какие-то накопления позволяли ему чувствовать себя нормально. Еще он всячески помогал соседям по станице — что-то построить, починить. Благодарности не заставляли себя ждать.

Михаил — крупный мужчина, с руками как лопаты и тихим, хриплым смехом, невольно стал моим проводником в этот иной для меня мир. Он не задавал вопросов, не лез с сочувствием. Просто показывал, как держать рубанок или бить по зубилу, чтобы не сорвать резьбу. Как чинить лопату, рубить дрова, обращаться с пчелами. Так уж получилось, что на окраине станицы у него была своя пасека. Небольшая, но добротная.

В общем, в его молчаливой мудрости было больше понимания, чем в десятках рапортов штатных психологов. Я к ним почти не ходил, сразу дал понять — толку не будет.

Михаил честно признался, что и сам не сразу к такой жизни привык. После афганского плена, он еще при каждом шорохе за ружье хватался и опасался, что у него психика может не выдержать. Что чего-нибудь натворит. А потом, постепенно отпустило. Как раз тогда и пришло понимание, что это новый образ жизни подействовал.

Моя Лена цвела и пахла. Утренние подташнивания отступили, щеки румянились от степного ветра и солнца. Она возилась в огороде, высаживая привезенную из города рассаду, и я часами мог наблюдать за ней из окна — за ее сосредоточенным лицом, за плавными, точными движениями. Она была моей опорой, той самой точкой, за которую я цеплялся, когда прошлое и образ жизни последних лет догонял и накрывал меня с головой.

Майские праздники стали проверкой на прочность для этой новой, хрупкой реальности.

Первого мая станица гудела, как растревоженный улей. У клуба висели растянутые стяги вроде «Мир! Труд! Май!» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Слава человеку труда!». Везде флаги. Из динамиков на небольшой площади лилась неуловимая, но до боли знакомая музыка.

Почти все жители дружно собирались на митинг.

Меня, к моей же неожиданности, как «героя-афганца», попросили встать в первом ряду. Отказываться не стал — Лось сказал что не стоит обижать. Во всей станице ветеранов-то было не так уж и много. Я стоял, чувствуя неловкость под взглядами соседей, слушая разгоряченные речи о мире, труде и майских победах.

А потом была «маевка» — огромный общий стол прямо на улице. Что-то вроде общественного пикника — ранее я такого не видел. Пока был пацаном, в Батайске таких моментов не было. Общие концерты, песни, пляски, празднования были. Но без пикников.

Чего тут только не было. Праздновали с размахом. Дымящиеся котлы с ухой, винегреты в эмалированных мисках, шашлык, маринованные помидоры, огурцы и капуста. Вареная картошка с маслом, сало. Пироги, пирожки и прочее и прочее. А вот пили мало, в основном домашнее вино. Говорили громко и просто — о посевах, о ценах, о детях.

Я почти все время молчал, но меня слушали, когда я все-таки выдавливал из себя пару фраз. Уважительно, без панибратства. Здесь, в этой достаточно небольшой станице, мои награды и мои шрамы значили что-то настоящее.

Я почти ничего надевать не стал — все, включая звезду Героя, я хранил дома, в отдельной коробке. Так, чтобы мать не нашла. Иначе была сразу задалась вопросом, а откуда все это взялось? Отсюда выводы простые — сын не рассказывает и половины того, чем занимается на службе. Сразу станет понятно, что то ранение в грудь, в прошлом году, всего лишь один эпизод из многих, что имели место быть. Все никак не мог эту коробку Самарину отдать.

Сейчас у меня на груди болталась только последняя награда, что дали после возвращения из Португалии.

Этот день надолго запомнился мне как раз потому, что я давно все это забыл. Отвык. А тут меня невольно заставили вспомнить, как оно может быть. Как должно быть. Как живут остальные.

А вот девятое мая было немного другим. Тут не было показного веселья.

С утра — тихий сбор у серого, слегка облупившегося и недавно покрашенного памятника. Пришли старики в пиджаках с полными колодками наград, женщины в темных платках, молодежь с неловко торчащими гвоздиками в руках. Говорили мало. Возложили цветы. Двое пожилых гармонистов, трясущимися руками, вытягивали первые аккорды «Враги сожгли родную хату», затем заиграли «Идет война народная», потом «День победы».

Над толпой плыл тихий, сбивающийся, но бесконечно трогательный и глубокий хор. У многих на глазах блестели слезы. Даже у меня в горле встал ком. Я смотрел на лица пожилых людей и думал, что моя война, мои потери — лишь слабое эхо той трагедии, что была много лет назад. И в этом не было ни следа унижения. Было только странное, горькое утешение — теперь, отчасти, я тоже был частью этого. Стойкость, единство, осознание.

Вечером того же дня у нас во дворе собрались друзья Михаила Михайловича — такие же «ветераны», служившие на разных должностях, в том числе и в сороковой армии. Они были другие, отличались от стариков-фронтовиков — более шумные, с дерзким блеском в глазах, с грубоватым, порой чрезмерно жестким юмором, которым прикрывали воспоминания и боль. Говорили о другом — о «вертушках» и «зеленке», о духах и «операциях». О том, как после нескольких лет топтания на месте, все-таки произошел решительный сдвиг и война окончилась победой Советского Союза.

Я молча слушал, но меня не тянуло в их разговор. При этом старался не отстраняться. Михаила я заранее попросил, чтобы меня никак в этих разговорах не упоминал. Вообще. Не хотелось мне. К чему лишнее внимание?

Под конец, когда было рассказано не менее десятка реальных историй, хмурый мужик с шрамом через всю щеку, вдруг сказал: «Главное, ребята, что мы свои, и мы дома»! Главное, что победили!