Я медленно, с пониманием кивнул. А он, словно увидев что-то в моем взгляде, кивнул в ответ. Поняли друг друга без лишних слов.

После, когда друзья разошлись по домам, а мы с Лосем последними остались сидеть у догорающего костра, он повернулся ко мне и внимательно осмотрев, тихо произнес:

— Ну что, Максим… Отпуск отпуском, а душа, я гляжу, у тебя все равно не на месте. Понимаю. Не по тебе эта тишина. Она тебя медленно лечит, но при этом еще и как струну натягивает. Поверь, все понимаю. Знаю о чем говорю. Надо струну эту ослабить, но не рубить с плеча.

Я тяжко вздохнул. Сам не знал, что ответить.

— Знаешь что, есть у меня к тебе дельное предложение. Махнем завтра на рыбалку? Ночную. На сома. В тихое место, где только вода, камыши и небо. Побудем вдвоем. Поговорим, если захочешь. При Ленке-то многое лучше не обсуждать, чтобы лишний раз не волновалась. Она хотя и стойкая, много чего пережила, пока я ее за собой по гарнизонам таскал, да и ты молодец… Ну, не о том речь. В общем, если разговор не завяжется, то просто так посидим. Что скажешь?

Лена, вдруг оказавшаяся неподалеку от нас — услышала. Она остановилась, посмотрела на меня, потом на отца. В ее глазах была не тревога, а понимание.

— Вот это правильно, пап! Только будьте там осторожнее, — спокойно, с нотками радости в голосе, сказала она. — И к завтраку вернитесь. Я вам оладьи испеку!

— Обещаем, командир! — хрипло рассмеялся Лось обернувшись к дочери. Я тоже улыбнулся ее словам.

Собирались на закате следующего дня. Снаряжение у Михаила Михайловича было воплощением простоты и надежности — четыре спиннинга с простыми инерционными катушками, чемоданчик с запасными крючками, грузилами и поплавками, несколько мотков лески потолще для донок, жестяная банка с накопанными во влажной низине выползками, армейский алюминиевый термос и завернутый в пергамент паек — ароматное сало, хлеб. Туда же, в сумку, встала полуторалитровая банка маринованых огурцов, аккуратно завернутая в газету. Туда же отправилась картошка, чтобы в углях запечь.

М-м-м, такая походная пища на рыбалке самое то. Вкуснее только свежесваренная, в казане, с зеленью ароматная рыбацкая уха. С запахом костра. Кто хоть раз пробовал — уже никогда не забудет.

Доехали до нужного места на его четыреста шестьдесят девятом «УАЗ-е». Ну а какая еще должна быть машина у отставного военного? Да еще и учитывая почти полное бездорожье в этих краях?

Путь неблизкий — километров сорок. Все по степным, разбитым весенней распутицей дорогам к старому затону.

Место естественно было глухое — река здесь когда-то промыла себе новое русло, а старица заросла камышом и кугой. Вода стоячая, черная, пахла прелыми водорослями и влажной землей.

По прибытии на место, развели небольшой костерок из сухого тальника — не для тепла, а скорее для света и компанейского треска. Разложили удочки. Спустилась достаточно светлая ночь — усыпанная яркими, крупными звездами, да и полнолуние было. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начинало звенеть. Часто ее разбавляли только естественные природные звуки — сверчки, ночные птицы, иногда всплески воды. А других рыбаков поблизости не было.

— Вот она, — прохрипел Лось, усаживаясь на прихваченную с собой табуретку. — Та самая тишина, которую в городе ни за какие деньги не купишь. В ней голова сама собой разбирает накопившиеся проблемы. Молчи, если хочешь. Я не болтливый.

Я лишь кивнул. Наверное, мне это и впрямь было необходимо.

Мы молчали, может, минут тридцать.

Я следил за едва заметным дрожанием кончика удочки, вкопанной в берег, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не навсегда, нет. Но хотя бы на время. Мысли текли плавно, не о ликвидации Калугина, не об операциях в Атлантике, не о американцах, которые мной интересовались, а о том, какого цвета покрасить ту самую будущую детскую кроватку. О том, что Лена что-то говорила про полевые цветы, про то, что хорошо бы нарвать ей букет. Но не сейчас, позже. Сейчас цветов мало еще.

— Тяжело было? — спросил я вдруг, не уточняя. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней.

Михаил Михайлович долго тянул дым от своей вечной самокрутки. — Отойти от всего, что там осталось?

Тот меня прекрасно понял.

— Первые полгода — да. Сны такие, что просыпаешься в холодном поту, а рука сама собой под подушку лезет. Злился на всех — на соседей, на прохожих, на эту вот тишину. Понимал, что так нельзя, а ничего поделать не мог. Казалось, все они живут неправильной, фальшивой жизнью. — он помолчал немного. — А потом сообразил. Не они фальшивые. Это я застрял там, в горах. Служба сделала из меня деревянную чурку. Я же как полено. Привык к одному и тому же. И чтобы выбраться, надо было не злиться, а учиться жить заново. Как ребенок.

Он выдержал паузу и продолжил.

— Вот эта земля, — он ткнул носком сапога в сырую почву, — Она не врет. Посеял — взошло. Починил — стоит. В ней есть правда. И еще семья. Они, как якоря, держат, не дают унести в тот ад обратно. После того, как я в плен попал… Знаешь, я никому не рассказывал, чего мне там довелось пережить. И тебе не буду. Скажу только, что такого никому не пожелаю. Но вернусь обратно к семье… У тебя, Максим, теперь есть семья. Держись за это. Это твоя новая высота, которую нужно удержать.

Я слушал его хриплый, негромкий голос и чувствовал, как слова, простые и тяжелые, как булыжники, ложатся в основание чего-то нового внутри меня. Скрытая тревога внутри меня словно бы начала растворяться.

Мы говорили долго. Время летело незаметно.

По всему получалось, что мне была нужна не сама рыбалка, а тишина. Умиротворение. Возможность выдохнуть. Разобраться в себе, услышать мудрые советы того, кто тоже прожил жизнь военного и смог оторваться от службы. Остаться человеком, который не терзает сам себя и близких.

Уже ближе к ночи накрыли стол, испекли в горячих углях картошку. Нарезали сало, хлеб. Откупорили огурцы.

Вкуснотища, просто невероятная. А Михаил Михайлович извлек откуда-то из своих запасов домашнюю наливку, на ягодах. Хоть я и не любил алкоголь, но это оказался не просто напиток, а вкусное и легкое лекарство. Которое еще и согревало. Я с таким аппетитом налетел на еду, что Лось даже усмехнулся.

— Что, старлей, смотрю, по душе тебе такая пища? Не армейская тушенка, да галеты, а? Понимаю, сам таким же был. Те же чувства испытывал!

Клевать начало уже ближе к утру, когда на небе на востоке появились первые признаки приближающегося рассвета. Сначала кончик моей удочки дрогнул раз, другой. Потом плавно, неотвратимо наклонился к воде, и леска начала уходить в темноту, срываясь с катушки с тихим шелестом.

— Есть контакт, — спокойно сказал Лось, приподнимаясь. — Не тащи. Дай ему немного «погулять».

Я вцепился в рукоять спиннинга. На том конце лески была не просто рыба. Это была невидимая сила, тяжелая и упрямая, скрытая от глаз. Я почувствовал, как во мне мгновенно проснулся живой азарт.

Добыча на том конце не металась, а просто тянула куда-то вниз, к корягам. К убежищу. Я практически отпустил леску, чувствуя, как натяжение передается по руке по всему телу. Потом начал подматывать, упираясь ногами в скользкую глину берега. Завязалась борьба — молчаливая, упорная. В ней не было места панике или ярости. Был только расчет, напряжение мышц и тихий азарт.

— Медленно, — слышал я голос Лося рядом. — Не форсируй. Он быстрее устанет.

Прошло минут десять. Сила на том конце постепенно начала сдавать, сопротивление ослабло. Я аккуратно подтянул рыбину к самому берегу. Адреналин играл в крови, сердце колотилось. На секунду я почувствовал себя не матерым воякой, а простым парнем, что приехал в деревню на каникулы и вырвался на природу.

Вода вздыбилась, и на поверхность, обливаясь серебристой пеной, вывернулся темный, скользкий гигант. Это был сом. Его широкий, усатый рот был открыт, маленькие глаза смотрели с тупым бесстрашием. Лось ловко, одним движением завел широкий подсачек и рывком выбросил добычу на берег.