— Ну, конечно… — покачал я головой. — Это же другое…

Кругом было тихо, слишком тихо. Ни птиц, ни звуков. Засада? Вряд ли это возможно. Да и ни к чему — чуйка не то, чтобы звенела, но все-таки она давала понять — что-то происходит. Что-то скрытное. И этот человек вёл себя слегка странно.

Он почти не смотрел мне в глаза, его взгляд постоянно скользил по моему лицу, потом куда-то за мою спину, к станице. Он нервно покусывал губу, пальцы непроизвольно постукивали по бедру. И главное — он слишком часто, почти через каждые двадцать секунд, бросал взгляд на свои часы. Не на то, что я скажу, а на время. Как будто ждал какого-то сигнала, или отсчитывал минуты до какого-то события.

Это было странно.

Мозг, заточенный на анализ видимых деталей в поведении противника, почти сразу забил тревогу. Это не была сосредоточенность на важном разговоре. Это была нервозность человека, который уверенно выполняет роль приманки. Отвлекающего манёвра. Черт возьми, он же тянет время. Причем, неумело.

Осколки мозаики сложились в ужасающую картину. Да они заранее и не ждали, что я сорвусь искать для них какие-либо материалы по «Бастиону». Это была часть плана, проверка на послушание, на готовность прыгнуть по их команде. Я не прыгнул. Значит, перешли к плану «Б». Ко мне пришли не для того, чтобы вербовать. Меня хитроумно выманили оттуда, где я должен быть. Отвели от дома под выдуманным и одновременно важным предлогом, на который я клюнул. Меня отвели от Лены, которая осталась дома одна. Без отца и без моей защиты!

— Ты! — яростно прошипел я, глядя на противника. — Стой и не двигайся!

Я оглянулся на свою машину.

Но вдруг «завербованный» выхватил пистолет и попытался направить на меня, но получилось как-то неумело — ствол едва не вылетел из его вспотевших рук.

— Громов, не дури! — воскликнул он. — Ей не навредят!

— Ты серьезно думаешь, что я вас не остановлю⁈ После такого, я вас на куски порву! — сухо усмехнулся я, а затем ловко качнулся, выхватил из кармана свой «Макаров» и совершил почти не прицельный выстрел.

Пуля попала ему в бедро, отчего тот взвыл от боли, потеряв равновесие и выронил пистолет. Я подскочил ближе, пнул противника ботинком в живот. Потом еще раз. Откинул оружие в сторону.

— Вот и все! — напряженно хмыкнул я. — Вместе с тобой до станицы сейчас прокатимся! Думаю, ты уже знаешь, зачем именно, а?

Ледяная волна мурашек прокатилась по спине. Всё стало на свои места: его нервные взгляды на часы, тревожные взгляды в сторону станицы. Он ждал, когда его напарники закончат работу. Тянул время. Ждал, когда они заберут её, чтобы перейти к следующему этапу.

— Ты не представляешь, во что ввязался! — морщась от боли, процедил завербованный. — Громов! Тебя же в порошок сотрут! Там такие люди…

Я не дал ему договорить.

— А я любопытный! Значит, они уже у моего дома? — резко, сквозь зубы, бросил я. — Уже все сделали, да?

Его глаза на мгновение округлились от неподдельного удивления и страха. Маска спала. Однако, отвечать он не стал. Только истерично засмеялся.

Я бросился к своей машине, грубо толкая пленника, хромающего и спотыкающегося, противника впереди. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, не от бега, а от нарастающей, всепоглощающей ярости и ужаса. Недооценил. Проклятие, как же я мог так недооценить их! Мать они тронуть не решились — слишком далеко, слишком проблемно. А вот похитить беременную жену в глухой станиц е…

Я буквально впихнул в кабину пленного, а затем и сам влетел в кабину, с силой повернул ключ в замке зажигания. Двигатель, будто чувствуя мою нервозность, завёлся с первого раза. Я вырулил на дорогу и нажал на газ до упора. Двигатель заревел, машина затряслась, набирая скорость. Пыльный шлейф поднялся за нами.

Дорога до дома промелькнула в адском тумане из обрывков мыслей и леденящего страха. Я представлял самое худшее. Молился, чтобы Лена послушалась и ушла к соседке. Умолял судьбу, чтобы я ошибся.

Но она не пошла.

Я влетел во двор, не выключая двигателя. Дверь в дом была распахнута настежь. Та самая дверь, у которой она стояла, провожая меня.

— Лена! — истошно закричал я, выскакивая из машины.

В доме царил чуть ли не хаос. Стол перевёрнут, стулья повалены. На полу — разбитая тарелка, рассыпанная крупа. Следы борьбы. Недолгой, отчаянной. На полу, у печки, валялся её платок, книга, которую она читала за завтраком.

Ни криков, ни звуков в ответ. Только гулкая, зловещая тишина и запах чужого присутствия — терпкий, чужой одеколон. Запах пота.

Я метнулся по комнатам, заглядывая в каждый угол. Пусто. Её нигде не было. Только в спальне, на полу у кровати, я увидел белый прямоугольник конверта, положенный на самое видное место.

Руки дрожали, когда я разрывал бумагу. Внутри — белый листок, и на нём — всего несколько строк, нацарапанных от руки печатными русскими буквами, неровно, словно в спешке:

«Громов, если хочешь получить её обратно живой, будешь делать то, что мы скажем! Без глупостей! Теперь игра идёт по нашим правилам. Завтра в девять утра, будь у телефонного аппарата на переговорном пункте. Все поймешь!».

Конверт выпал у меня из пальцев. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый, яростный пульс. Ярость, чёрная, всепоглощающая, поднялась из самой глубины, сжимая горло, наполняя мышцы свинцовой тяжестью и нечеловеческой силой.

Они посмели тронуть её… Применить силу…

Ну, Вильямс, тварь! Я же теперь не успокоюсь, пока не найду тебя и не отправлю туда же, куда ранее отправил младшего брата! Сукин сын, это его рук дело! Больше не кому устраивать такие похищения…

Они думали, что взяли верх? Что, захватив её, поставили меня на колени? Они думали, что теперь я буду послушной пешкой, которая будет ждать их звонка, выполнять их приказы.

Глубокий, хриплый вдох наполнил лёгкие. От ярости у меня в глазах потемнело.

Они ошиблись. Страшной, смертельной глупостью.

Они развязали не войну нервов и шантажа. Они развязали войну на уничтожение. Ту самую войну, в которой у меня не было правил, не было запретов, не было жалости. Ту войну, где я был не пешкой, а молотом.

Я посмотрел на открытую дверь, на пустой дом. Тишина вокруг больше не была зловещей. Она была звенящей. Звенящей от одного, чёткого, выжженного в сознании решения!

Я не поеду на переговорный пункт завтра в девять. Я не буду ждать их инструкций. У меня есть их человек.

И он мне всё расскажет.

Охота началась. Снова. Но на этот раз у меня не было никаких ограничений. Никаких правил. Только ярость человека, у которого забрали самое святое!

Возможно, они ещё не успели покинуть станицу…

Я торопливо выскочил из дома, сердце бешено колотилось о грудную клетку.

Эмоции захлестнули меня, но усилием воли я вновь взял их под контроль. Нужна холодная голова, чего зря паниковать⁈ Правильные решения принимаются трезво, а не под разогретыми эмоциями!

Остановился. Осмотрелся.

Взгляд автоматически сканировал двор, деревянный забор, грунтовую дорогу. Почти сразу я заметил и свежие, глубокие следы от шин, явно не от нашего «УАЗа». Они шли прямо к воротам, разворачивались тут же, на мягкой земле, и уходили в сторону выезда из станицы. Широкий смазанный протектор, явно не грузового автомобиля, но и не легковушки. Что-то потяжелее. Возможно, «Волга». Может, тоже «Нива». Иномарка вряд ли, слишком заметно. Если в такой глухой станице появляется представитель не советского автопрома, это сразу привлечет много ненужного внимания. А похитителям это ни к чему. Другое дело — крупный город, там все куда проще. И затеряться тоже.

— «Успели уехать. Но куда?» — мысль запоздало пронеслась в голове, факт налицо. Сколько прошло времени — пять минут или тридцать. Почему Лена не ушла? Не успела, вернулась по каким-то причинам?

Не знаю. Скорее всего, они ворвались в дом, когда я только-только отъехал от ворот. Выходит, караулили меня. Ждали удачного момента.