Из кабины УАЗ-а донесся приглушенный, но настойчивый стон, а затем сбивчивый поток матерной брани. Раненый, видимо приняв какое-то свое решение, решил навести шуму, чтобы привлечь к себе побольше внимания. Что бы это ему дало — не понятно.

Его голос, полный боли и злобы, резанул по нервам.

— Громов, сука! Я же так кровью истеку! Ты… Ты совершил ошибку, выстрелив в меня! Да ты, ты ничего не понимаешь… Я же сотрудник при исполнении, а ты… Не будешь делать то, что тебе сказали, твою женщину на куски порежут! Это серьезные люди…

Я резко обернулся. Рванул к машине, рывком распахнул пассажирскую дверь.

Он полулежал в неестественной позе, скорчившись, прижимая ладонь к окровавленному бедру. Крови натекло прилично, но не смертельно. Лицо у него было бледным, перекошенным, но в глазах все еще горела тупая, животная ненависть. Сложно сказать, кто он такой… Для меня — однозначно предатель. Человек низких моральных принципов, такие нигде не нужны. Никто не заставлял его идти на государственную измену, а какая бы ситуация с ним не произошла, все можно решить. Но предательство, да еще когда ты человек системы, особенно сейчас, когда Союз обретает независимость… Выгнать его со страны, пусть валит к тем, кому продался… Но там такие тоже не нужны!

Его крик, его угрозы — все это было сейчас непозволительной роскошью. У меня не было на него ни секунды.

— Заткнись, гнида! — рыкнул я, но он, захлебываясь собственной яростью и страхом, не унимался.

— Они её уже взяли! Слышишь? Увезут ее далеко! Ты опоздал, герой недоделанный. Что, теперь ты не такой крутой, а? Ты даже не знаешь, что дела…

Я не стал слушать дальше. Не было времени на дискуссии. Чисто, технично, без лишнего замаха — короткий удар основанием ладони, чуть пониже виска. Его голова безвольно дёрнулась, глаза закатились, и он обмяк, грузно сполз вниз бесформенной кучей. Мразь продажная.

Повисла тишина. Только тяжёлое, моё собственное дыхание и далёкий лай потревоженных собак.

Теперь надо было спешно анализировать то, что произошло. Куда они могли поехать? Станица — это вовсе не город, тут не так уж и много мест, где можно затаиться. Что касается дорог, то здесь — только три основных выезда. Один — на трассу в сторону Астрахани. Второй — в сторону райцентра, через поля и пастбища на восток. Третий — тупиковый, к старому элеватору и речному затону. Сильно обмелевшему, а местами вообще почти пересохшему.

Мозг работаллихорадочно, анализируя и отсекая маловероятное.

Затону? Нет, слишком заметно, да и воды там сейчас мало, не уплыть. Даже на легком моторном транспорте — пять человек это не мало. В райцентр? Там слишком много людей, лишние глаза — а Лена не будет сидеть спокойно. Ее сопротивление наверняка привлекут ненужное внимание, а этого похитителям точно не нужно. Им так же не нужно, чтобы с ней что-то случилось. По крайней мере до определенных пор. Ведь это дело непростое, всего не учтешь. Особенно на чужой земле. Не думаю, что за этим стояли наши люди, завербованные американцами — это уже перебор! Значит, агенты ЦРУ тоже здесь! Вильямс перестраховался…

Держать ее здесь, в станице тоже не будут — местные жители друг друга знают, мало спят и все видят. Кто-то бы точно увидел бы подозрительное. В любом случае, обращаться за помощью милиции я точно не буду. Это бесполезная трата времени. Особенно сейчас, пока есть следы…

Значит, наиболее вероятный путь один — на трассу. К порту. Быстро доехать до асфальта, раствориться в потоке машин, а дальше — либо в самом деле в сторону порта, либо куда-нибудь вглубь области. Там в степях затеряться в общем-то не сложно, дорог полно.

Черт возьми! Она же беременная!

Не дай бог они что-то сделают и пострадает здоровье будущего ребенка! Я их под землёй достану, найду и в порошок сотру! Гарантированно! Никакой пощады! Вильямс, сука!

Постепенно эмоции отступали, однако я продолжал анализировать. Для вывоза женщины пределы Союза нужен был либо порт, либо глухая граница. Просто так систему не обойти. Каспийское море — всего в ста километрах отсюда, к юго-востоку. Это самая простая возможность покинуть территорию СССР. Но «морем» долго, а вот «воздухом» удобнее всего. У них наверняка все было подготовлено для этого заранее. Пока не знаю, как… Ну, ничего! Любую проблему можно решить и я это сделаю!

Однако, на ум пришла и другая дельная мысль. Для подготовки, где-то здесь, поблизости, у них должна была иметься точка — заброшенный дом, сарай, ферма… Что угодно! Что-то временное, что не привлекает лишнего внимания!

Я прыгнул за руль, взревел движком. Рванул с места, поднимая за собой шлейф пыли.

Объезжал окраины, смотрел на следы на грунтовках — уже ничего не разобрать. Дождя не было пятый день, почти везде все высохло. Одна улица, другая, третья. Заглянул и к старому элеватору — ни души, только ветер гулял среди старых конструкций. Отчаяние начинало подбираться холодными щупальцами к горлу. Пустота, раздражение и отчаяние начало разъедать изнутри — ведь случившееся только моя вина. Не доглядел, слабо проконсультировал. Я машина войны, могу нападать давить и убивать, но все просчитать и защитить других — проблематично… Такой уж я, все исправить невозможно.

Меня очень тонко обвели вокруг пальца — сделали явный акцент на квартире матери в Батайске. Усыпили бдительность, переключили внимание. Ведь когда мы были на рыбалке, Лену могли украсть, но не сделали это, только ещё больше укрепив мое личное мнение о том, что супругу они трогать не станут. Побоятся. Ничего на это не указывало. И ведь я перестраховался, отправил ее к соседке. Но они либо не успела, либо вообще не пошла, нарушив мое указание… Я виноват в том, что ее… Каково ей сейчас — вломились неизвестные, похитили… Везут куда-то! Мужа нет, отца тоже, а помощи ни от кого не добьешься!

Я злился, бил кулаком по рулю. На обратном пути к дому, я увидел Михаила Михайловича. Он одиноко шёл по обочине, неся в руках какой-то брезентовый мешок. Увидев знакомый несущийся по дороге «УАЗ», он сначала остановился, а потом резко замахал свободной рукой, привлекая мое внимание.

Мне не было смысла скрываться. Все уже произошло.

Я сбросил скорость, а потом дал по тормозам. Остановился напротив.

Лось прикрыл глаза от поднятой пыли, подошел ближе.

— Максим, ты чего так носишься⁈

А потом взгляд его упал на переднее пассажирское сиденье, где в неестественной позе лежало бесформенное тело завербованного… Хрен его знает, кто это такой! Кого там ЦРУ-шники вербовали для своих гнилых дел, мало кому известно.

— Так! Что случилось? — голос Лося пока был спокойным, но в нем уже зазвучала тревога. Он подошёл еще ближе, заглянул в салон, увидел бледное лицо и кровь на брючине незнакомца. Его собственное лицо стало каменным. — Кто это? Куда ты так мчался?

— Беда, товарищ прапорщик! — глухо произнес я.

Вот он, страшный момент истины. Скрывать нельзя, лучше все подать так, как есть.

Сказать, что из-за особенностей моей службы, из-за призраков прошлого, в нашу новую жизнь вломилась самая настоящая война. Локальная. Но все равно жестокая. И что теперь его дочь, его беременная дочь, в руках у тех, для кого человеческая жизнь советского человека — разменная монета. Да что там монета, просто пустота. Если они едва весь Союз не перетрясли, то судьба всего одной молодой девушки их вообще не волнует. Она — чуть ли не идеальный инструмент, чтобы воздействовать на меня так, как нужно им. Слова застревали в горле, комом, но их нужно было выговорить.

— Михаил Михайлович… — голос мой звучал хрипло и чуждо. — Это… мои враги! Те, кто охотится за мной. Они… они давлением выманили меня. А Лену… они похитили Лену. Пока меня не было. Дома никого нет.

Лось смотрел на меня мрачным, но спокойным взглядом. В нем была какая-то особая боль и тоска, сдерживаемое раздражение, даже тихая ярость. Но он не сорвался. Молча забрался в машину, бросив свой мешок в салон.

— Рассказывай! — глухо произнес он. — По пути.