Мы тронулись с места. направились к дому.

Я говорил как есть, без прикрас. Про предупреждения Кикотя. Про письма в коробках, про «Бастион», про встречу на руинах мельницы. Про встречу, ее итоги. Про пустой дом, перевёрнутую мебель и конверт с угрозами. Про следы от шин на дороге. Про свой просчет — оставил ее без защиты, зная, что вероятная угроза ходит рядом.

Говорил искренне, через зеркало заднего вида периодически глядя ему прямо в глаза, не скрывая ни ярости, ни вины, которая начинала разъедать меня изнутри. Я был готов к любому — к крику, к обвинениям, к удару.

Лось слушал. Не перебивал. Выражение его лица медленно менялось. Морщины вокруг глаз и рта стали глубже, жестче. Но в его взгляде не было ни паники, ни истерики. Была какая-то страшная, сосредоточенная ясность.

— Выходит, похитили, — произнёс он тихо, не как вопрос, а как констатацию. И в его голосе прозвучала не вина, адресованная мне, а холодная, зреющая ярость. — В моём доме, средь бела дня… Мою дочь!

Мы остановились возле дома. Я вцепился в руль так, словно это была ниточка, ведущая к похищенной супруге. Паники не было, но в голове вертелась какая-то отрешенная пустота.

Лось снова посмотрел на тело в машине, потом на меня.

— Вот что… Я ни в чём тебя не виню, Максим! Случилось, значит случилось. Судьба такая. Но теперь будем её возвращать. Вместе. Нужно начинать с беседы вот с этим, — он кивнул на пленного. — Он должен что-то знать!

Я вытащил «завербованного» из машины, волоком затащил внутрь двора. Втащил внутрь крытого сарая и бросил на пол. Ударил ботинком точно под ребра — чтобы быстрее приходил в себя.

Он глухо застонал, с трудом приходя в себя. Лось принёс ведро ледяной колодезной воды и опрокинул на него сверху. Тот захлебнулся, закашлялся, глаза его помутневшим взглядом метались по деревянным стенам, цепляясь за наши лица.

— Просыпайся, тварь, — проговорил я, присаживаясь на корточки перед ним. Голос был низким, ровным, но в нём слышалось стальное напряжение. — У тебя всего один шанс избежать мучений! Говори, кто это сделал? Сколько их было? Куда могли ее повезти⁈

Он попытался что-то буркнуть, скривился от боли в ноге.

— Не… не знаю я толком… Мне только сказали ждать тебя, тянуть время… — он снова закашлялся, но получилось очень фальшиво.

Лось, не говоря ни слова, наступил ботинком на его раненое бедро, рядом с пулевым отверстием. Не давя с силой, но тем не менее прижимая туда, где сидела пуля. Тот истошно взвыл.

— Не знаешь? — спросил Михаил Михайлович так же тихо, как и я.

— А откуда же ты знал, что нужно тянуть время, глядя на часы? Ждал сигнала? Какого? От кого? Где они базировались перед операцией? Здесь, в станице. Где? Говори, ты кусок продажного дерьма!

Несколько минут таких убеждений довольно быстро сломали его волю. Физическая сила при допросе — вещь избитая, классическая, но именно она и дает нужные преимущества. Боль можно терпеть, но лишь определенное время. Есть предел, у всех он разный. Ломаются все, рано или поздно. Издеваться над ним мы не собирались, нам просто нужна была информация.

Он не был фанатиком, не был готов умирать. Это был простой наёмник, ради чего он творил то, за что ему платили…

— Ладно… Ладно, чёрт! — выдохнул он, весь в поту. — Дом… старый дом рыбака, на самом краю, у камышей, перед выездом к затону. Раньше их там было… четверо. Трое американцы, один наш, русский. Туркмен. Не считая меня. Жёсткие. Профессионалы. Американцы. Они знали русский, но между собой говорили на английском. У них там была рация, оружие, деньги, припасы… Они ждали моего сигнала, что ты уехал. Потом должны были… забрать её и ждать дальнейших указаний. Я не знаю, куда потом! Клянусь! Мне больше ничего не сказали… Только не бейте больше!

— Тот дом. Покажешь нам дорогу, — глухо приказал я, поднимаясь.

Мы погрузили его обратно в «УАЗ», он, скуля, указывал направление. Дом действительно оказался именно там, где я и предполагал — на отшибе, в полуразрушенном состоянии, окружённый зарослями лозы и молодого камыша. Подъехали с тыла, вышли бесшумно. Но тишина вокруг была мёртвой. Слишком мёртвой. Внутри было пусто.

Войдя внутрь с готовым к стрельбе «Макаровым», я понял — мы безнадежно опоздали. В единственной жилой комнате на полу валялись окурки импортных сигарет, пустые консервные банки с американской маркировкой, обрывки какого-то плотного упаковочного материала. В углу стояла печка-буржуйка, в ней — пепел от сожжённых бумаг. На столе разобранный автомат, одна граната. Запах пота чужаков был ещё силён.

Лось осмотрел небольшой дворик, нашёл свежие следы от другой машины — более тяжёлой, возможно, микроавтобуса или «рафика». Они уехали. И взяли Лену с собой. Скорее всего, так все и было.

— Значит, не здесь, — хрипло произнёс Михаил Михайлович, пнув пустую консервную банку. — Увезли. И быстро. Словно знали, что у них совершенно нет времени.

Мы обыскали все. Ни записок, ни намёков. Зато у входной двери, с внутренней стороны, между рассохшимися серыми досками пола я заметил наличие белого конверта. Вытащил. Он был пуст, но на лицевой стороне черной ручкой, был нацарапан номер телефона.

Сердце ёкнуло. Это была связь. Единственная ниточка.

Мы вернулись в наш дом. Пленного снова бросили на пол, связали ему руки. Теперь он был практически не нужен. Все, что он знал, мы уже выжали. Его дальнейшей судьбе не позавидуешь. Я взял конверт.

— Буду звонить, — сказал я Лосю. Тот молча кивнул, его лицо было похоже на барельеф из гранита — непроницаемым и твёрдым.

На переговорном пункте было пусто. Я набрал номер, слушая долгие гудки. Наконец, на той стороне сняли трубку. Молчание.

— Говорите, — произнёс я по-русски.

Ответ прозвучал не сразу. Но зато на почти чистом, лишь слегка искаженном английском. Голос был мужским, средних лет, без эмоций.

— Старший лейтенант Громов? Похвально, что вы вышли на нашу точку! Что же, чтобы не тратить зря время, предлагаю перейти к делу… Вы проигнорировали наши условия. Мы это предвидели. Кстати, с вашей супругой все в порядке, будьте уверены. Но это пока. Все зависит от вас. Она наша страховка.

— Где она⁈ — выдавил я, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

— Уже далеко от того места, где вы сидите. Вы увидите её, когда выполните наши требования. Но теперь правила изменились. Мы больше не верим в ваше желание сотрудничать. Встречи ни к чему не привели. Вам нужно доказать серьёзность намерений лично мне. Вы приедете. Один. Без сопровождения ваших товарищей из КГБ или ГРУ. Если заметим хоть тень слежки, хоть один посторонний сигнал — всё. Вы её больше не увидите. Понятно?

— Куда нужно ехать? — глухо спросил я, чувствуя, как холодная пустота заполняет всё внутри.

— Сирия. Знакомая вам страна, не так ли? Южные провинции. Координаты вы получите позже. Точка сбора — небольшой арабский городок, под названием Абу-Танф. У вас семьдесят два часа, чтобы добраться. Мы будем ждать. И она тоже. Только вы, без оружия. И помните — вы нам нужны живым. Не нужно глупостей. Ее жизнь зависит от вашего поведения.

Связь резко прервалась. Я стоял, прижав трубку к уху, в котором гудела тишина. Абу-Танф.

Это название ударило в память, как удар током. Не просто географическое название это было место. То самое место, в подвале которого, в 2024 году, я накрыл своим телом гранату. Там, в моей прошлой, несостоявшейся жизни, она оборвалась взрывом гранаты. Там я погиб. Спас гражданских, а себя не сумел. А потом попал сюда, в свое же молодое тело, но уже с другими эмоциями. Другими знаниями и опытом.

Теперь они звали меня на чужую территорию. Те земли как раз контролируются оппозицией, которую поддерживает Америка. На место моей прежней гибели. Ирония судьбы была чёрной и беспощадной. Это был не просто капкан. Там меня и ликвидируют, а затем и Лену. Если она еще жива и все это не кованая пустая игра…

Я молча посмотрел на Лося.

— Значит, за границу. В Сирию, — глухо, без тени сомнений, произнёс он. — Оружие. Нужно серьёзное оружие. И снаряжение. У меня кое-что есть, но старенькое. Калаш с Афгана, патронов немного. Не думал, что ещё пригодится.