Разговор длился несколько часов. Они выкладывали передо мной факты, как пасьянс. Гибель группы Воронина. Моё исчезновение. Самостоятельные, несанкционированные действия в Португалии. Ликвидация Калугина и Якушева методами, не предусмотренными планом. Моё появление на «Разине». Всё выглядело как идеальная картина предательства или, как минимум, выхода из-под контроля с непредсказуемыми последствиями.

Я не оправдывался. Я рассказывал. Все, как было. От и до. Сухо, по-военному, ссылаясь на анализ обстановки, на необходимость импровизации в условиях провала первоначального плана, на прямую угрозу моей семье со стороны невыкорчеванной сети Калугина. Говорил о встрече с Савельевым, о мотивах американцев, о пленном командире. Не упоминал, конечно, о своём «предложении» тому ЦРУ-шнику — это было бы чистым самоубийством.

Гражданский, тот самый из Особого отдела, слушал особенно внимательно.

Он задавал мало вопросов, но каждый был точен, бил в самое ядро. Чувствовалось, что он уже многое знает. В конце беседы он закрыл папку и обратился к полковнику.

— Ну, все ясно… Материалов для трибунала недостаточно. Впрочем, я так и думал! Более того, есть заключение товарища Черненко по данному вопросу. Действия старшего лейтенанта Громова, хотя и выходили за рамки первоначального плана, но в конечном итоге привели к выполнению основной задачи операции «Эхо» — нейтрализации объекта «Кедр» — и способствовали успеху операции «Мираж». Риск был оправдан результатом.

Полковник что-то пробурчал, но спорить не стал.

Меня не просто отпустили. Вечером того же дня, в том же здании, в кабинете попросторнее, мне вручили новую, темно-бордовую коробочку. Орден Красного Знамени. Еще один.

«За выполнение специального задания в условиях, сопряжённых с риском для жизни, и проявленные при этом мужество и высокий профессионализм». В наградном листе, который я мельком увидел, скромно упоминались «действия в Португалии и в нейтральных водах Атлантики». Никаких фамилий, никаких деталей. Просто констатация.

Знак того, что система, скрипя зубами, словно бы признала — я свой, хоть и со своими тараканами в голове.

На выходе из здания, в промозглых сумерках, меня ждал генерал-майор Хорев.

Он стоял у служебной Волги, закутавшись в шинель, курил, и впервые за всё время знакомства я увидел в его глазах не командирскую жесткость, не просто понимание, а глубокую, человеческую усталость и вину. Он этого и не скрывал.

— Прости, Максим, — сказал он просто, без предисловий. — Использовать тебя как расходный материал в «Мираж»… Это было не по-человечески! Но других вариантов просто не было! Все было решено без моего участия, я узнал уже тогда, когда теплоход покидал Португалию. Ты был единственной приманкой, на которую они гарантированно клюнули бы. Особенно после ликвидации Калугина.

— Я понял это уже в трюме, — хрипло ответил я. — Не вам извиняться, товарищ генерал-майор.

— Всё равно. — Он тяжело вздохнул. — Операция завершена. Твоя роль — тоже. И я надеюсь, больше не придется посылать тебя на подобные операции. А сейчас, уезжай. Тебе выделили отпуск на два месяца. Полный. Заслуженный. Лети к супруге. К будущей матери.

Я вздрогнул. Он произнес это так, будто это была давно известная данность.

— Как вы…

— Мы обязаны знать, Максим! — вздохнул он. — Обязаны. И охранять. Теперь, особенно. Потому что враг не дремлет. Ты им нужен.

Он протянул мне конверт — билеты, отпускные документы, солидную пачку денег «на обзаведение».

— Пора домой! Хотя бы на время!

Самолет до Ростова, затем пересадка до Астрахани.

Я созвонился с матерью и узнал, что Лена с самого моего отъезда, по-прежнему жила у отца, в станице. Телефона у него не было, поэтому связаться не было возможности. Отправлять телеграмму не имело смысла — я доберусь гораздо быстрее.

Всё это время я существовал где-то между бурным прошлым и грядущим, хрупким покоем. Думал о том, что скажу жене. Ведь я улетал на операцию на пау недель, а прошел уже почти месяц. Собирался сказать правду — лучше сказать, как есть. Не люблю врать. Тем более той, кого очень сильно люблю.

Из аэропорта Астрахани я добирался на такси — долгая дорога на юг, в сторону калмыцких степей, к станице, где теперь служил отец Лены, отставной прапорщик-«афганец». Я знал, что пока дочь с ним, ей ничего не угрожает. И так оно и было на самом деле.

Сам не помню, как оказался в станице, как нашел нужную улицу. Как оказался у покосившегося забора с виноградником, за которым виднелся аккуратный домик под черепицей. Сердце билось гулко и глухо.

Я откинул щеколду калитки и скрип железа прозвучал для меня громче любого выстрела. Дальше был короткий, утоптанный двор, покрытая молодыми листочками виноградная лоза у стены и дверь в дом, приоткрытая, будто меня ждали.

Я сделал шаг, другой. И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла она. Лена. В простом домашнем платье, босиком, одна рука на слегка округлившемся животе, другая — вцепилась в косяк. Её лицо было бледным от бессонных ночей, а глаза — огромными, тёмными, как бездонные колодцы. В них не было страха, не было ужаса. Было что-то другое. Оцепенение, сменяемое медленно нарастающей, почти невероятной волной. Она смотрела на меня так, будто видела призрак. Живого, дышащего, но настолько неожиданного в этой мирной вечерней тишине, что она будто бы не верила своим глазам.

Я остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться, боясь смахнуть это хрупкое видение.

— Максим? — её голос был едва слышным шёпотом, сорвавшимся с губ. — Живой!

— Это я, солнце, — внезапно сиплым голосом пробормотал я. — Я вернулся!

Она не бросилась ко мне на шею. Она медленно, будто во сне, спустилась с одной ступеньки, потом с другой. Подошла так близко, что я почувствовал ее приятный запах, по которому так соскучился. Она подняла руку и легонько, кончиками пальцев, дотронулась до моей щеки, будто проверяя, не показалось ли ей.

— Ты… целый? — выдохнула она.

— Целый, — кивнул я, накрыв её ладонь своей. Она была теплой. — Все на месте. Ни одной лишней дырки. Обещание сдержал. Почти.

Мой юмор был тут совсем не уместен. Но такой уж я, ляпнул не думая.

Она отвела руку, отступила на полшага, и в её глазах загорелись уже знакомые мне огоньки — не страха, а ярости. Той самой, чистой, жгучей, жёсткой ярости жены, которую оставили одну на передовой её собственной тревоги.

— Почти? — её голос окреп, зазвенел, как натянутая струна. — Две недели, Максим! Ты обещал две недели! Я звоню в Игнатьеву, но тот ничего не знает. Я пишу письма в твой штаб, а оттуда молчание. Я все время сижу у отца, потому что если бы осталась в Москве, уже сошла бы с ума. Каждую ночь думаю, что вот-вот прийдут люди… Сказать, что мой муж… что ты… — голос её сломался, но она сжала кулаки, выпрямилась. — А потом жена Игнатьева случайно обронила про какой-то инцидент с советским судном в Атлантике! И я поняла, что без тебя там не обошлось. Ты опять полез туда, куда не надо! Обещал же! Обещал, что будешь только анализировать!

Она была права. Каждое ее попадало точно в цель. Я стоял, принимая этот ураган, не пытаясь оправдаться. Потому что она была права. На все сто.

— Да, — просто сказал я, когда она замолчала, переводя дух. — Обещание нарушил. Не просто анализировал, действовал сам. Всё потому, что иначе было нельзя. Никак. Как только стало безопасно, я вернулся. К тебе. К вам.

Мой взгляд упал на её животик.

А её гнев начал медленно таять, замещаясь совершенно другими чувствами. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

— Папа в городе, у соседа-охотника, патроны покупает, — сказала она уже тише, смотря куда-то мимо меня. — Говорил, раз уж зять герой и непредсказуемый, дом надо держать в полной боеготовности. Чуйка у него, говорит, плохая.

Я невольно хмыкнул. Здравый смысл и прапорщицкая основательность тестя были неистребимы.

— Умный мужик, — пробормотал я.