Он посмотрел на меня с искренним, неподдельным удивлением. Даже усмехнулся.

— А ты догадливый. «Либерти» это и впрямь Статуя Свободы. Место встречи.

Всё сходилось. Статуя Свободы. Нью-Йорк. Они планировали заманить или доставить меня как пленника прямо в сердце Америки. Для чего? Для показательного суда? Для обмена? Или для чего-то более изощренного?

Пока я обдумывал, тот набрался смелости и спросил сам. Его голос снова окреп, в нем появились нотки любопытства, почти профессионального интереса.

— Твой отец. Разве тебе не интересно, где он? Что с ним?

Вопрос, как удар ниже пояса. Неожиданный и грязный. Но я был готов. Правда, которую я носил в себе все эти годы, была горькой, но простой.

— Нет, — сказал я четко и холодно. — Не интересно. Он сделал свой выбор давно. Бросил нас с матерью и сбежал в свою ГДР, к новой жизни. У него было достаточно времени все обдумать, принять верное решение и вернуться к моей матери. Но он решил иначе. Его судьба — это его дело. Он для меня чужой человек. Так что нет у тебя никакого преимущества. Нечем на меня надавить!

Лицо американца выразило такое изумление, что на мгновение он даже забыл о своих ранах. Его расчеты, данные насчет меня инструкции, психологический портрет на меня — все, очевидно, дало сбой. Он ожидал боли, гнева, замешательства. Ожидал, что я начну делать ошибки. А вот равнодушия он не ждал. Совершенно.

— Я не понимаю… — протянул он наконец. — Почему? Тебя не волнует жизнь отца?

— А это не твое собачье дело! — жестко ответил я, наградив его соответствующим взглядом.

— Значит, семейные узы — не твое слабое место. Интересно. Что же тогда?

Я снова сел на табурет, взял пистолет, медленно вынул магазин, проверил патроны, щелкнул затвором. Ритуал, дающий время на размышление. Только мысли мои были направлены совсем на другое. Нужно было как-то заканчивать эту историю, начатую еще два года назад, когда я сидел в яме у старика Иззатуллы. В голове складывался план. Безумный по советским меркам, рискованный, но возможно единственный, который мог дать ответы и, возможно, защиту.

— А что, если я скажу тебе, что у меня для твоего руководства есть предложение? — произнес я, выдержав паузу.

Он замер. Явно не поверил своим ушам.

— Какое предложение?

— О вербовке. О том, чтобы стать двойным агентом.

В каюте повисла гробовая тишина. Даже гул генераторов казался приглушенным. Американец смотрел на меня так, будто я только что объявил, что луну колонизировал Советский Союз.

— Что это за глупости? — наконец выдавил он.

— Никаких глупостей. Меня уже не один раз использовали для операций, причем без моего ведома. Вот как сегодня, с этим теплоходом. Меня тут вообще не должно быть. Сделали приманкой на этом корабле, и не важно, что могло бы произойти.

Я позволил горькой усмешке тронуть губы. Да, я понимал, что говорю. Понимал, чем это чревато. Понимал, что такой метод напрочь испортит мне репутацию, если это станет известно. Но только так я мог добраться до тех, кто дергал за ниточки с той стороны океана. Можно сколько угодно бегать, убивать, нейтрализовывать пешек врага, а мозг так и останется недоступным. Угрозу, что нависла надо мной, нужно решать иначе. Радикально. Нестандартно. Савельев поймет, если объяснить как надо. А остальные — точно не поймут.

— Странное предложение, да? Просто моя лояльность системе теперь не абсолютна. У меня также есть причины для недовольства и сегодня их стало больше. Я практичный человек. Если за мной охотится целый отдел ЦРУ, рано или поздно я проиграю. Если же я сам приду к вам… То, возможно, мы сможем договориться? На взаимовыгодных условиях. Вспомни, кто я такой и что ты обо мне знаешь?

Он молчал, его мозг лихорадочно работал, оценивая искренность, ища подвох.

— Я не верю. И мое командование в такое не поверит, — резко сказал он. — Подобные заявления требуют доказательств. Не слов.

— Верно! Слово — пустой звук. Улетело, и все. Доказательство — это я и есть. Ведь я здесь, на «Разине», — парировал я. — Ваши люди в Португалии подкинули мне ниточку, я взял её. Вот диктофон, который я снял с тела вашего агента… Я мог не реагировать, но все равно проник на корабль, который, как я уже понял, был частью ловушки и для вас, и для меня. Сегодня я вновь увидел, как моё же руководство разыгрывает сложную партию, где я — всего лишь расходный материал. Материал, которым решили пожертвовать, чтобы достать вас. Для Кремля это удобно. Для меня, как ты понимаешь, нет. Разве это не доказательство того, что у меня могут быть причины искать… альтернативные варианты? Других доказательств у меня нет. Я же не сумасшедший, просто так лезть в ваши клешни, где меня могут стереть в порошок!

Я видел, как в его глазах борются недоверие и азарт одновременно. Азарт охотника, который видит самую невероятную добычу, хотя и не верит в это в полной мере. Опасается. Он опытный, многое повидавший офицер, но в его теперешнем положении, ему не оставалось ничего другого, как поверить мне. И к тому же… Если старший лейтенант Громов, можно сказать, скрытый кошмар ЦРУ сам предлагает сотрудничество… Это будет величайшим успехом. Победой. И карьерным взлетом. Ведь если он предоставит им меня живым, его ждет успех. Что со мной будет дальше — неважно, ему не было до этого дела. Но я видел, что он сомневался. Сильно сомневался.

— Допустим, ты говоришь правду. Что ты хочешь взамен? — осторожно спросил он, буравя меня диким взглядом.

— Информацию. Имена тех, в Москве, кто действительно стоит за тем, что касается меня во всех смыслах. Кто сдал мою группу в Португалии? У меня нет врагов, по крайней мере тех, о которых я знаю. И… Мне нужны гарантии безопасности. Для моей семьи. Она ни при чем.

— Это… можно обсудить, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки делового интереса, замещающие боль и злость. — Но как ты себе это представляешь?

— Это неважно, — отрезал я, вставая. — Сейчас ты будешь молчать. Скажешь своим, если с ними свяжешься, что ведешь переговоры. Что есть шанс. А я… я подумаю, как сыграть эту сцену!

Американец, услышав это, лишь закрыл глаза, словно отрезав себя от реальности. Игра в «вербовку», если она и была игрой с его стороны, закончилась. Теперь он был просто пленным. Трофеем.

Я вышел из каюты. Савельев прислонился к переборке.

— Ну что? — спросил он, косо глянув на меня. — Поговорил? Он там живой вообще?

— Живой. Молчит, как партизан. Но кое-что прояснилось. Он из отдела специального реагирования, подчиняется некому полковнику Бруксу. И да, за мной действительно присматривают. Чем я им так интересен, хрен его знает. Но это буду выяснять позже. Сейчас, работа. Нужно решать, что делать дальше!

— Согласен, — кивнул Савельев. — А пока нужно здесь порядок навести. Нас скоро подберут.

Мы вернулись в рубку. Капитан Кузнецов уже отдавал тихие, чёткие приказы членам экипажа. Казалось, будто наши моряки уже пришли в себя — как будто ничего и не было. Видимо, не первый раз попадали в различные переделки в дальних рейсах.

Работа закипела. Трупов было девять. К счастью, с нашей стороны погибших не было. Только двое раненых. Все потому, что они сыграли на факторе неожиданности, разом уложив больше половины бойцов противника. Раненых — наших и двоих американцев перенесли в лазарет.

За два часа «Разин» преобразился. Следы боя стерли, кровь смыли за борт солёной водой из шлангов. Разбитые стекла в рубке закрыли фанерой. Судно снова выглядело как обычный, немного потрёпанный штормами грузовик. Только напряжение в воздухе висело плотное, как перед грозой.

Капитан Кузнецов, посовещавшись со старпомом, принял решение продолжить движение прежним курсом, к Бресту. Останавливаться или менять маршрут — значило бы привлекать лишнее внимание. А нам сейчас нужно было только одно — незаметность.

Правда, взрыв на борту пиратского катера, да еще и в темное время суток вполне мог привлечь чье-то внимание…

Я стоял на крыле мостика, глядя на чёрную, беззвездную воду. Атлантика сохраняла полный штиль, что было хорошим знаком. Было тихо и именно эта тишина была нам на руку.