Логика «подарка» для Якушева была железной. Суть очевидна — 'Калугин тебя предаёт. Сделав дело, ты ему не нужен. Вот доказательства, фото и записка. И вот твой шанс — воспользуйся содержимым флакона, чтобы обезопасить себя!

Мало того, что Якушев боялся того, что его вычислят свои до того, как он полностью окажется под защитой Калугина, я подкинул ему сведения о том, что и сам Калугин теперь для него враг. Не просто обозначил средство, я фактически давал ему его в руки. С доказательствами. Исполнив месть, полковник спокойно мог вернуться к своим обязанностям, никто бы ничего не узнал. Идеально. Я знал, он клюнет.

Утром, все через тот же объектив фотоаппарата, я наблюдал издалека. Мануэль, пошатываясь, выполнил свою роль блестяще. Он сунул конверт в руки ошеломлённому Якушеву когда тот вышел на улицу и шел к своему автомобилю. Якушев замер на ступеньках, лицо его стало землистым. Он вскрыл конверт прямо там, на улице. Увидел фотографию.

Само собой прочёл и записку. Его рука сжала флакон так, что костяшки побелели. Он оглянулся по сторонам диким, запаниковавшим взглядом, потом сунул всё в карман и почти побежал к своей машине. Все прошло именно так, как я и думал. Главное, чтобы он теперь не соскочил и не засомневался. А чтобы этого не произошло, нужно додавить!

Его могло смутить только одно — от кого же пришла такая помощь?

Первая приманка была проглочена.

Теперь нужно было подкрепить его паранойю. Вечером того же дня, когда Якушев снова приехал на виллу, я осуществил второй этап. После того, как полковник и сам Калугин поужинали на веранде, я использовал знания, ранее полученные от Зиновьева, а также оставшуюся в тайнике часть радио оборудования.

Мне нужен был «голос Калугина». Я не мог имитировать его вживую — слишком рискованно. Я раздобыл на местном рынке старый, но рабочий портативный кассетный магнитофон. И самое главное — кассету с записью голоса Калугина — ее я прихватил из архива «Сектора». Перед отлётом, готовясь к миссии, я скопировал на компакт-кассету несколько фрагментов его старых выступлений на закрытых совещаниях — для изучения манер речи и голоса. Там были обрывки, где он отдавал распоряжения, говорил сухо и отрывисто. Все это время, кассета лежала в той же самой пещере, что прятался после провала.

Далее я составил несколько отрывочных фрагментов, где звучал его голос. С паузами.

Я записал их на другую плёнку. Затем, поверх этих пауз, с другого устройства, добавил фразы своим голосом, но искажённым через простейший фильтр — я говорил в железное ведро, чтобы получился гулкий, неразборчивый звук.

Запись была сырой, с шумом и помехами, но в нужных условиях она должна была сработать.

Когда ужин Якушева закончился и тот по какой-то причине вернулся в свою машину, на его радиоприемник пошла моя трансляция.

— Время пришло. Якушев сегодня ужинает у меня последний раз. Он больше не нужен.

— Когда приступать?

— Завтра утром. Лодка готова?

— Да.

— Хорошо. Пусть выглядит, как несчастный случай. Утопленник.

— Принято. После завтрака…

Сначала ничего не происходило. Через минуту Якушев, бледный как полотно, выбрался из машины. Он что-то крикнул охраннику. На его лице был уже не страх, а животный, панический ужас. Голос «Калугина» был последней каплей. Его мозг, подготовленный и уже отравленный подозрениями и фотографией, уже не мог критически оценивать информацию. Он поверил.

Теперь в его кармане лежало «спасение» — флакон.

Вечерний ритуал перекура в саду в этот раз длился дольше. Якушев не просто курил. Он пил. Из походной фляжки он отпивал большими глотками что-то крепкое. Его рука постоянно нащупывала карман, где лежал флакон.

В его глазах, которые я видел через мощный объектив, шла борьба. Борьба между трусостью и инстинктом самосохранения. Инстинкт победил.

Он решился. Оглядываясь, он вошёл в дом.

Я не видел, что произошло внутри. Но ровно в 21:45 Якушев вышел из виллы. Он шёл быстро, почти бежал к своей машине. Его движения были резкими, лихорадочными. Он не оглядывался на освещённые окна кабинета на втором этаже. Затем уехал.

Я ждал. Часы тянулись невыносимо медленно.

В 23:10 на вилле началась суета. Забегали огни, послышались приглушённые крики. К парадному подъехал чёрный внедорожник, из которого выскочили двое людей, похожих на врачей, с чемоданчиками.

В 00:30 всё стихло. Огни в большинстве окон погасли. Только на втором этаже, в кабинете, свет горел до самого утра.

А уже утром по городу, через купленных мной бродяг и рыбаков, пополз слух: живущий скрытой жизнью бизнесмен, живущий на вилле на скале, ночью скоропостижно скончался от остановки сердца. Сказалось больное сердце, стресс. Трагично, но не удивительно.

Якушев исчез. Его машины не было у виллы, не было и в его пансионате.

Он трусливо сбежал, выполнив свою роль. Сежал, уверенный в том, что совершил акт самоспасения, сработав на опережение. Но сразу возвращаться в Союз, после такого, он бы не стал. Скорее всего, затаился где-то на окраине города.

Через два дня после смерти Калугина в городе царила странная атмосфера. Полиция опрашивала людей, но без особого рвения — богатый иностранец умер от сердца, дело ясное. Для меня же начался второй этап, уже куда более простой.

Я нашёл убежище Якушева достаточно быстро.

Он не был профессионалом конспирации, страх притупил его навыки. Вместо того чтобы бежать из страны, он снял комнату на отшибе, в старом доме, принадлежащем дальнему родственнику того самого пьяного рыбака Мануэля. Он залёг на дно. Ждал признания и спасения.

Перед рассветом я подошёл к его дому. Через щель в ставнях видел его силуэт — он сидел за столом, пил что-то из горлышка, его плечи судорожно вздрагивали. Человек на грани срыва. Я аккуратно просунул под дверь сложенный листок бумаги, на котором моей рукой было написано:

— За тобой идут. Твоё местоположение известно. Беги.

Я отошёл в тень и стал ждать. Прошло минут двадцать, прежде чем я заметил движение.

Я видел, как щель под дверью потемнела — он подошёл, поднял записку. Прочитал. Затем внутри послышалась тихая, сдавленная ругань. Шаги забегали по комнате — быстрые, беспорядочные. Звякнул замок чемодана. Он начал метаться, как зверь в клетке. Страх, который я в нём взращивал все эти дни, достиг своего апогея. Он не просто боялся — он был в уверенности, что его вычислили. Что теперь его самого ликвидируют как свидетеля.

Я выждал двадцать минут. Достаточно, чтобы паника съела последние остатки разума. Затем я вышел из тени, твёрдыми, отчётливыми шагами подошёл к двери. Не стал стучать тихо. Я ударил в дверь кулаком три раза. Громко, с силой.

— Якушев! Открывай! Срочно! — крикнул я грубым, искаженным голосом.

Внутри что-то грохнулось. Звякнуло. А затем наступила полная, мёртвая тишина.

Выждав еще несколько минут, я медленно, в перчатках, провернул дверную ручку. Та была заперта изнутри на простой задвижке. Лезвием ножа я аккуратно отодвинул её в сторону, вошёл.

Полковник Якушев лежал на спине посреди комнаты, широко открыв глаза. В них застыл чистый, немой ужас. Рот был полуоткрыт, из уголка стекала слюна. Одна рука сжимала грудь в области сердца. Рядом валялся открытый чемодан, из которого выпали смятые вещи и достаточно большая сумма денег. На столе стоял пустой флакон — тот самый, что я ему дал. Рядом — фотография и записка, которые я подбросил раньше. Он до последнего верил в свою легенду.

Я не стал проверять пульс. По лицу, по позе было всё ясно — типичный инфаркт. Уже нездоровое сердце, годами подточенное алкоголем, напряженной службой… Безумным страхом и паникой, все-таки не выдержало последнего удара. Вернее ударов в дверь и чужого голоса.

Я быстро обыскал комнату. Забрал флакон, фотографию, все бумаги. Оставил только деньги и личные вещи — выглядело как ограбление, на которое наткнулся нервный, больной человек. Уходя, я ещё раз взглянул на него. Он был не монстром, не гением интриги. Он был просто трусливым, жадным человеком, который думал, что переиграет систему. Человеком, который верил Калугину, слепо предавая свою Родину. А система его просто перемолола. С моей помощью, разумеется.